Здание станции было закрыто на навесной замок. Марья обошла сбоку. Тут дверь тоже была прикрыта, но в окне горел свет. Там точно кто-то был. Туда и стукнула.
Не сразу, но дверь ей открыли. За дверью – полная маленькая женщина лет шестидесяти в меховой душегрейке.
– Здрасьте. С московского что ли?
– С него. Мне б...
– Открою сейчас, – женщина исчезла и появилась уже со связкой ключей.
– Мне б узнать, где автобус в Котлищи ездит.
Дежурная уже накинула форменную фуфайку, повернулась к ней спиной, запирала свою дверь.
– Утром автобус только. В семь с небольшим. Рабочих возит, с поезда все. Ждать придется.
– Ждать? – Маня расстроилась. Половину суток ждать.
– Водка есть, бабуль? – повернулась к ней женщина.
– Водка? Нету, – вообще-то две поллитры у Мани имелись, но их она берегла для начальства сына.
– Ну, а то б сговорилась тут с нашими. А так они дорого берут.
– Сколько?
– Пятеру слупят.
– Не-ет. Погожу я автобуса, – решила баба Маня.
А когда зашла в малюсенькую выбеленную холодную комнату с двумя деревянными скамьями по периметру и закрытым окошком кассы, засомневалась.
Может и надо было договориться, хоть и за пятеру?
– Если пьянь привалит, гони сама. Меня не трожь. Я вам не милиция!
Тетка показала ей деревянную будку-туалет и удалилась. Осталась баба Маня одна.
Стемнело. Маня подошла к окну. Тускло поблескивая рядом струились рельсы и убегали, сходясь где-то вдали. В конце станции красиво горели зелёные и красные сигнальные огоньки.
Но вот рельсы тихонько запели, родился долгий протяжный гудок. И звук поплыл по черным лесам. И вскорости, громыхая, пролетели цистерны. пахнуло гарью.
Силища и страх. Колеса лязгают так, что мураши идут по всему телу! А потом состав кончился и красной точкой уплыл вдаль. Опять настала тишина такая, что кажется слышно было даже мерцание звезд. В новых очках Маня видела и их.
И вот странно – в маленьком холодном сером зале одна она чувствовала себя лучше, чем дома.
Она перекусила. Хотелось пить, но беспокоить работницу она не стала. Прошла чуть дальше туалета, и тут, напротив дощатых домиков, идущих вдоль дороги, обнаружила колонку. Она была совсем не такая, как у них ставят, с опаской Маня попыталась поднажать на рычаг и вода пошла. Напилась она из ладошек.
Она вернулась в зал, достала тетрадку, поправила на носу очки и села писать письмо Симе.
" Здравствуй, Серафима!
Пишет тебе баба Маня. Вот я и доехала до той станции, куда велел мне сынок. Ехала хорошо, в мягком вагоне. Люди попались хорошие. Один дяденька подарил мне очки. Теперь я вижу очень хорошо... В Москве была только под землей, но и там красиво..."
Под утро, уж когда рассвело, в зал ввалился пьяный парень в одной помятой рубахе, хоть на улице было и сильно свежо.
– О, бабка! – на лице хмельная радость.
Он смотрел на нее, как на старую знакомую, но больше ничего не сказал, не смог. Повалился на скамейку набок и уснул.
Баба Маня подложила под голову ему мягкий сверток и закутала пуховым платком.
А в шесть вдруг станция начала наполняться людьми с пришедшего поезда. В основном мужики.
– Славка! Вота он, голубчик! Посмотрите, – мужики растолкали спящего парня, – Ты и дома не был! Ооо...жди! Люська твоя тебя съест! – они смеялись, шутили.
Он моргал глазами, держал в руках платок бабы Мани, дрожал.
– А чей это? – накинул на плечи для согрева, направился к выходу.
В толпе он бабу Маню не видел. Но Маня с платком расставаться не собиралась, шагнула, ухватилась за платок.
– Отдай, мой это.
Парень оглянулся, увидел старушку.
– Что? А... Ой, ладно, берите, – стащил платок и пошарил предплечья, – А Вам куда? – посмотрел на сумки.
– На автобус мне до Котлищ.
– Ого. Далеко-о. Так это с нами по пути. Помочь?
Они подхватили сумку и чемодан, а Маня засеменила за ними. В руках платок, а ветер холодный. На остановке накинула платок на парня.
– Простынешь ведь, глупый.
– Спасибо, бабуль, – завернулся он в платок с радостью, – И где я ватник посеял? А ты никак в колонию?
– Да, – кивнула Маня, чувствовала она себя неуютно среди мужичья. Обрадовалась, когда на остановке вошли в автобус две женщины. Но сейчас держалась возле этого Славика, вроде как своим стал за ночь.
– И к кому ты?
– К сыну. Сын у меня там.
– Тебе часа три ехать, знаешь?
Маня кивала. Да, Володя писал, что остановка эта почти конечная, что ехать долго. И ничуть она не боялась.
Автобус старый, дребезжащий, набился битком. Но Маню усадили. Мужики тут все знали друг друга, балагурили и шутили.
– Сколько лет-то тебе, мать?
– Семьдесят пять, сынок.
– И к сыну подалась на такую даль! Вот те, Митя, и дела. А ты в свой полтос уж еле скрипишь.
– Погоди, придет и к тебе старость — придет и слабость, – отвечал откуда-то с задов, видимо, Митя.
– Не пугай.
– А тут пугай не пугай. Молодость уйдет — не простится, старость придет — не попросится.
Автобус редел, мужики выходили. Автобус заполнялся женщинами с котомками и детьми, от остановки до остановки, от поселка к поселку ехали местные жители.
Маня прислушивалась. И говорят-то тут по-другому, и одеты не так, как у них. По-разному одеты бабенки. Есть и по-городскому, а есть и попросту.
И за окном всё не так. Выехала она летом, а приехала в осень. Лес здесь уже сбросил свою зелёную накидку и принарядился в яркие одежды осени.
Еще молодились вековые дубы, огнём зажглись гроздья калины, налитые влагой и природной силой, а сосновые леса на холмах таили что-то свое.
Реки словно приглашали полюбоваться осенними красотами. Холмистые их берега обрамлены островерхими вечнозелёными елями. Природа успокаивала и убаюкивала.
***
Автобус оставлял позади километры пути – километры, отделяющие Марью от родных мест. Она то прижималась лбом к стеклу, вглядываясь в пейзаж, в селения, а то клевала носом – усталость, бессонная ночь брали свое. А когда солнечный луч, высвободившийся из лесного плена, пригрел, уснула крепко.
Разбудила ее женщина – трепала за плечо.
– Бабушка, жива ли ты? Конечная! Вставай. Не проехала ли?
Баба Маня испугалась, огляделась. Сумки ее на месте.
– А как называется-то?
– Заморочное. Конечная это.
– А мне Котлищи надо.
– Котлищи? Так проехала ты. Ну, теперь уж... Петь, а как ей до Котлищ доехать? – спросила у кого-то.
– Так на попутке. Автобус теперь только вечером.
Маня вытащила сумки, ругая себя почем зря. Это ж надо! Надо было проспать! Теперь доставай опять кошелек.
Она спросила прохожих – где искать попутку, велели ей идти на ту сторону дороги.
Часа через два остановился возле неё самосвал. Не молодой уже шофёр высунулся из окошка кабины.
– Тебе куда, мамаша?
Он побросал ее сумки в кузов, а саму подсадил в высокую кабину. По дороге разговорились.
– Да-а, знакомое место. Сидел я там, мать, было дело.
– Сидел? Как там хошь кормят-то?
– Кормят? Да кормят, не боись. С голодухи никто не помер. А вот от тоски... Там, знаешь, что главное?
– Что?
– Там знать главное, что ждут тебя.
Он помолчал, молчала и Марья. Водитель посмотрел на нее и начал свой рассказ:
– Я вот так домой с этих мест рвался. Ох и рвался! Из-под Ростова я. Меня начальник леспромхоза сразу тут оставлял – на новый валочник хотел посадить. А я – нет, домой. Ну и ... под конец донесли: другого жена нашла. Злость такая на меня напала, думал – убью, и плевать, что опять сяду. А потом поразмыслил, да и махнул рукой. Поеду, думаю, сразу к матери. Она-то уж точно дождется. А она у меня, знаешь, писать не умела, а все мне рисунки присылала. Рисовала хорошо она, как художница. Такого коня выдаст – все диву давались.
Он вздохнул, вырулил из колдобины.
– Приезжаю, а матери дома нет. Другие люди живут. Я – к сестре. А она на меня обижена, вроде как сказала, что нет у ней брата, когда сел я. Ну, и узнал. Она, с-ка, мать в дом престарелых сдала. Я – туда. Думал, заберу мать. Приехал, а мать уж меня и не узнаёт. На каталке ее возят, головой качает. А директриса ихняя одно толдычит – "денег бы, денег бы".
Вот и вернулся я. Ясно, уж на машинах другие, а я рабочим пошел. Все деньги отсылал в пансион этот. Ну, они молодцы, отвечали, благодарили, отчитывались. Полгода мать прожила еще. И такая пустота внутри, понимаешь... Как в петлю тогда не полез? Плохо это, когда не нужен ты никому. Вот мать уж не соображала ничего, а жила, и я с нею жил...
Марья слушала его и понимала. Вот и у нее так – невозможно быть никому ненужной. Она в дороге чувствовала себя лучше, чем дома у старшего сына. Тут она была свободной, приносящей пользу. А с этим чувством нужности откуда-то брались и силы.
– А теперь как ты, милок?
– А теперь нормально все. Зарабатываю – дай Бог всем так. И женился. Жена у меня местная, нерусская, детей у нее двое было, а муж погиб. Хорошо мы живем, дружно.
– Вот и ладно. Так и живите. А я к сыну младшему еду. На побывку, – сказала Марья и отвернулась, посмотрела за окно.
Почему захотелось отвернуться? Да потому что чувствовала она и сама фальш в своих словах, вот и прятала глаза. Столько лет прожила, а врать нормально так и не научилась.
На побывку ли?
Ну, может и так. Ведь и тут она никому не нужна. Сына на пять дней отпустят, даст Бог, да и опять заберут. А ей возвращаться надо. Не тут же помирать. Уж если и помирать, так в родных краях.
Вот только жаль, что дом сына старшего родным ей так и не сделался...
***
***
Длинный бетонный высокий забор с колючей проволокой и вышками не заметить было нельзя.
Туда Марья и пошла. Долго шла вдоль забора по щебёнке, пока дошла до серого бетонного здания с воротами - КПП. Сумки отмотали все руки, совсем она выдохлась.
Перед зданием – решетка. Стучала, уж не страшась ничего. Она устала и рада была прибытию.
С той стороны появился солдатик - выцветшая гимнастёрка на тонкой шейке. Спросил - к кому она и исчез надолго.
Марья пятерней пригладила волосы, повязала сползающий платок. Может и позовут сейчас Володю?
Но ее завели в проходную, велели оставить сумки, спросили про наличие некоторых вещей. Отвечала честно. Ножик! А как не быть? Есть. В сумке вон.
Только про деньги приврала, уменьшила сумму втрое.
Не повели куда-то дальше. Она и не замечала серые казённые коридоры, только эхом отдавались шаги впереди идущего худого солдатика. Он был уважительным, называл ее - бабушка, а она его – милок.
В кабинете начальника было жарко. Пришлось его ждать, Марья расстегнула жакет, стянула платок, но от волнения на лбу все равно выступили капли пота.
Вот сейчас она по настоящему испугалась. Так строго тут всё, она и не думала. А вдруг, да отправят ее назад. Скажет начальник, как тот - на проходной – "Не положено, ступайте, мамаша!"
И что тогда? Сердце забилось ещё чаще.
И тут дверь открылась, и в кабинет спокойно зашёл поджарый мужчина в форме. Он поздоровался, устало сел за стол – такой грозный и строгий, что стало Марье совсем плохо. Он перебрал какие-то бумаги, потом поднял глаза на нее.
– Откуда Вы?
– С белгородчины, – и тут накатил тот ком и страх, который скопился в груди – полились слезы.
– А чего плачете? А ну прекращайте!
У начальника колонии подполковника Щербакова были в запасе разные слова: для общения с заключёнными, для подчинённых и для начальства. А вот слов, которые надо сказать сейчас старухе, не находилось.
– Прекратить слезы! – буркнул он и стукнул ладонью по столу.
И посетительница вдруг успокоилась. Она протянула ему письмо сына, подполковник пробежал его глазами.
– Кураков? – задумался, вспоминал, – Ааа, так он у нас не здесь.
– Не здесь? – обречённо выдохнула Маня.
Начальник посмотрел на нее внимательней. Лоб в испарине, глаза больные, ботинки стоптанные.
– А лет-то Вам сколько?
– Семьдесят пять.
– Давно в дороге-то?
– Шестой дён уж.
– Да-а, такие до нас никогда и не добирались, – вздохнул он.
Подумал с минуту и крикнул дежурного.
– Расположить гражданку в комнате ожидания, обед и чай организовать. И как на Заречный машина пойдет, отправить.
Когда увидела она тарелку горячего перлового супа, макароны с рыбой, которые принес ей все тот же молоденький худой солдатик, еле сдержала слезы.
– Сынок ... Сынок ... Благодарствую, – поклонилась и склонилась над тарелкой, начала хлебать.
– Кушай, бабушка, – он сел рядом, лег подбородком на ладони и смотрел, как она ест, – А у меня бабуля померла недавно, Ниной звали, – сказал с грустью.
– Царствие небесное Нине, – перекрестилась Маня и огляделась.
А можно ль тут?
И вскоре ехала она дальше. Водитель что-то говорил про лысую резину, про рулевые тяги. А ее от обильного обеда разморило - опять она клевала носом.
И стоял перед глазами этот молоденький охранник с тонкой шеей. Хороший мальчонка. Как звать не спросила. Дай Бог счастья ему ...
***