Видать, о ней уж сообщили.
Марья не знала, но подполковник, и правда, прислал распоряжение. Какой-то душевностью веяло от этой старой женщины. Истинным материнством.
Провели ее в пустую комнату с длинным широким столом, обитым оцинкованным железом. Попробовала Маня подвинуть стул, но тот оказался прибитым к полу.
Предупредили, что первое свидание будет в присутствии конвойного.
Когда открылась дверь и на пороге появился осуждённый с руками за спиной, Марья смотрела ему за спину – сына она не узнала.
А как узнала по глазам, хотела вскочить, но коленки ее онемели – побоялась упасть.
Володька бросился к ней сам, обнял, погладил по голове, так, что косынка сразу свалилась на плечи. Он пал в нее лицом.
– Приехала, приехала, значит ...
Конвойный что-то крякнул, и сын опустил ее, сел на скамью поодаль. А Маня, оставшись без сына в объятиях, все гладила и гладила стол перед собой, приговаривая:
– Сынок, сынок...
Теперь они сидели, разделенные широким столом.
Володя изменился. Чуба нет – лысый совсем, череп какой-то бугристый, уши - торчком. Нос огрубел, кожа темная, как у старика, отощавший. Как и не он.
Но самое главное – глаза. Сидела в них тоска и пустота. Как будто и не было в них жизни совсем.
– Приехала? – повторил он.
– Да вот, приехала, сынок, – она покосилась на конвойного: что тут можно говорить, а что - нет? – Как письмо твое получила, так и начала собираться. Пока собрала всё... А тебе от Вени и Вали поклон. Передавали, да ...
– Сучье отродье – Валька эта! Погубила она Веньку, – сказал со злостью сын.
– Ну, что ты, что ты, сынок! Она ведь для семьи старается, для детей. А я тебе всего там привезла, чего просил, – сменила тему, шмыгая носом, суетливо утирая непрошеные слезы,– Отпустят ли, сынок?
– Должны, мать. Потерпи. Не скоро тут всё.
А она готова была вместо него тут остаться, только б отпустили его.
Ее отвели в барак, что стоял при входе в колонию. Одним концом он уходил в зону, а другим - наружу. Ту часть помещения, которая выходила наружу, занимала охрана. Охранники там отдыхали, топили печь, грели чай в большом чайнике на маленькой кухне, лежали на железной койке.
В комнате для свиданий стояли две кровати, две тумбочки, стол и два стула. На окнах - решетки.
Марья была страсть как довольна. Тут она была хозяйкой.
В этот день сына так и не привели. Но пришел какой-то начальник, провел с ней беседу.
– Сынка Вашего мы морально подремонтируем, укрепим его уважение к правопорядку. Но Вы должны тоже соблюдать наши правила. Денег ему не давать! Наличие денег у заключённых способствует нарушению режима колонии. Карточные игры, пьянство...
Маня стояла перед ним, опустив голову, кивала подобострастно. Надзиратель взглянул на нее внимательней, осмотрел комнату, и тут интонация его изменилась.
– Ладно, мать. Завтра будет Вам сынок. Отдыхайте.
Но Мане не отдыхалось. В тазу, который стоял под раковиной, она успела постирать свое бельишко, заношенное в дороге. Прихватила и найденные тут полотенца. Веревка была натянута над печкой, но бельишко свое она прикрыла рубахой.
Успела помыть печку сверху, почистить чайник.
А охранники появлению старухи в холостяцкой казённой избе вроде как и обрадовались. Вероятно, напомнила она им, что где-то в дальних сёлах и городах живут и у них матери и бабки, схожие с этой.
Тем более, что называла она их сынками да "родненькими", а они ее – то матерью, то бабулей.
А потом Маня уснула мертвым сном. И даже приятно было слышать, как ходит туда сюда охрана, переговариваются служаки за деревянной стенкой, и как лают сторожевые тюремные псы.
***
Володя пришел утром. Наготовила она за утро –отряд можно прокормить.
Сын застыл взглядом на матери. Смотрел на ее небывалую ранее худобу, изможденность, на старое тряпье, знакомое ему уж много лет.
Теперь и сама вместе с ним напала она на еду, ела много и жадно.
– Мам, плохо тебе с Венькой, да?
Она застыла, перестала жевать. Но потом утёрла рот тряпицей, ответила уверенно и деловито:
– Чего это? Выдумал себе. Хорошо мы живём, всё делим.
А глаза бегают. Не умеет мать врать.
– А пенсию... Пенсию забрали они?
– Пенсию-то? Ой! Володьк! – она вскочила, зашептала, оглядываясь на половину охранников, – Я ж денежек тебе привезла. Целых тридцать рублей. Только как же? Сказали ж – нельзя.
– Денег? Это хорошо. Я потом верну тебе. А с Венькой встречусь, так посчитаемся.
– Что ты! Что ты! Мало тебе? А он ведь... Он и засудить может, не посмотрит, что брат.
– Зна-аю, – хмуро отвечал Володя, скрипя зубами, – Скотина он. Вот, маманя, два сына у тебя, и оба – одна беда. Но выйду, со мной будешь жить. Ты только дождись меня, помирать не спеши, – он размазывал слезы по лицу.
– А я и не спешу. Зачем помирать? Дождуся тебя, дождуся. Не плачь. Ты только начальства слушайся, а я уж...
Сын сворачивал купюры и прятал их в хлебный мякиш круглого каравая, умело маскируя.
И не было счастливей человека в эти дни, чем баба Маня. Ее отпускали в лабаз. Она шла в поселок: деловая и шустрая. Набирала в магазине, не жалея денег, вкусностей. Возвращалась, когда сын ещё спал. Готовила, наводила уют в казенном доме, и целыми днями любовалась на сына.
Вот так бы и жить всегда!
За всю свою жизнь она не была с ним так долго вместе. Даже когда он спал и стонал во сне – любовалась. Вот он рядом, живой, накормленный досыта, отдохнувший. Разве не ради этого она сюда ехала?
Да и сама она наслаждалась – готовила, как творила картины, ела сытно, ночами спала крепко.
Верила Маня и раньше, что лежит где-то ее счастье неподобранное, вот и подобрала. Хоть немного, хоть на пять денечков, но подобрала.
Спина ее распрямилась, лицо расправилось. Она уже шутила с охранниками, даже вспомнила старые приговорки и шуточки, которые, казалось, забыла давно.
Ее даже отвели в душевые. Серые, прохладные. Она спешила очень, обмывалась наскоро, боясь задержать охранника и стесняясь в просторном пустом помещении своей наготы, но все равно после помывки чувствовала себя свежей и помолодевшей.
Водку Володя брать отказался – не пронесешь. И куда ее девать, баба Маня не знала. Отдать конвойникам побаивалась – говорила ж, когда спрашивали, что вина у нее нет. А теперь ...
Ну, не пропадет.
***
В последнюю ночь Марья совсем не спала. Казалось, сном только потеряет время, которое можно провести с сыном.
Вечером на прощание сжал он ее крепко, поцеловал в макушку.
– Как доедешь, напиши. Денег-то хватит, мам?
– Хватит, хватит, – сопела она.
Мане разрешили переночевать еще одну ночь.
Ох, кабы остаться!
Но надо было ехать назад, в приживалки к старшему сыну и его жене.
Она села дописывать письмо Серафиме. Полились вопросы.
"Сим, хватились ли меня? Пустят ли? Сильно Венька злился али нет?"
Что он говорил? "Можешь не возвертаться". Но ведь на улицу не выкинет – постыдится. Сказал сгоряча, да уж наверное, и сам пожалел.
Мане с одной стороны и думать не хотелось о сыне плохо, а с другой – хоть ты тресни, но не хотела она возвращаться. Всю ночь, пока спала она одна, вставали перед ней лица Вениамина и Валентины. Пожалели ли? Вряд ли...
Однако утром направилась она на остановку на трассу, куда ей подсказали. Теперь была она налегке, идти было веселее.
Автобус ковылял по проселочным дорогам, дребезжал по полям уже по-осеннему пустым. Пусто было и на душе. Как будто везла она свое тело, а душа осталась здесь, с сыном младшим. И было ей всё равно – доедет ли она?
На одном из крутых поворотов открылось вдруг голубое озеро. Озеро разливалось до краев, лежало свободно и просторно, и в нем отражались облака. К озеру с одного края спускались сады поселка. И Маня позавидовала живущим там.
Вот где б жить всю жизнь – у этой голубой воды!
Но автобус грохотал дальше и дальше, до самой станции. Ближе к станции он разбух от пассажиров. Много тут было и грибников, и рыболовов. Все вышли на маленькой станции вместе с бабой Маней и наперегонки рванули к кассовому окошку.
Выстроилась там большая очередь, народ нервничал, спешил. И Маня вдруг тоже начала нервничать. Но потом поняла – народ спешит на пригородный поезд, а не на Москву.
Как поняла, так и начала уступать людям – пускай едут, ей спешить некуда.
А потом, когда народ схлынул и пригородный увез с собой шумную толпу, белокурая кассирша с химической завивкой в волосах ей сказала, что и ей надо было на пригородный, оттуда б уехала на Москву уже скоро. А теперь придется ей ждать до завтрашнего утра.
Баба Маня не расстроилась, куда-то улетучились все ее эмоции – наверное, остались там, с сыном.
Она уже знала, что билеты можно взять прямо до дома: на поезд до Москвы и оттуда – до их станции, чтоб не заблудиться в московских кассах. Кассирша что-то считала долго, прикидывала, и, наконец, назвала цену.
– Как это? Я ж сюда ехала, было меньше, – открыла рот Марья.
– Это самый дешевый вариант. Я уж и так поняла, что надо дешевый.
Мане стало стыдно, она покраснела, полезла в кошелек, достала и развернула припрятанный носовой платок с запасной десяткой, но денег все равно не хватало.
Не хватало совсем...
Как такое могло случиться, она не понимала. Продуктов в дорогу она набрала досыта. Вот сколько билеты сюда стоили, столько и припасла денег. А эта десятка была про запас.
– Милая, ты подешевле мне поищи. Самый, что ни на есть дешевый.
– Нету больше ничего на завтра.
– А на послезавтра.
– Сразу б и говорили. Сейчас...
Она поклацала свои кнопочки, но стоимость на билеты оставалась та же.
– Возьмите пока до Москвы. Там, может, и подешевле чего найдете.
Маня взяла билет до Москвы. Что делать? Возвращаться к сыну, просить деньги? Так ведь далеко очень.
Да и оказалось, что в ближайшее время автобусов обратно не предвидится. Она вышла на площадь, села на пустой почти чемодан.
Ничего не хотелось. Вот так бы сидеть и сидеть до самой смертушки.
И куда ехать?
– Мил человек, а ты водку не купишь? – мимо остановки шел мужик в шляпе, – Я по два восемьдесят семь брала.
Тот что-то буркнул и прошел мимо. Проданные две бутылки водки спасли бы Маню.
– Ты б еще начальнику станции предложила, – услышала она сзади смешок.
Оглянулась. Возле перил стоял обходчик.
– А возьмет? – с юмором у Мани сейчас было совсем худо.
– Никто не возьмёт. Может у тебя там, бабка, отрава какая! Самогон гонишь?
– Да что ты! Они ж запаяны. Из магазина. Дома я брала.
– Да нынче и самогон запаян.
– Ну, какой самогон-то! – возмутилась Маня такой несправедливости.
Они заспорили. И мужик пообещал заплатить, если даст Маня бутылку опробовать. Она и отдала, очень хотелось доказать, что не обманывает.
Обходчик сделал глоток, почмокал языком, глотнул хорошо еще несколько раз и вручил ей рубль пятьдесят – сказал, что больше ее водка и не стоит. Вручил, убрал бутылку за пазуху и пошел по шпалам прочь.
А баба Маня осталась на остановке. Сидела, пока не пошел дождь, а потом отрешенно перешла в здание станции. Она уж и не понимала, куда едет и зачем. Просто продолжала свой путь.
И как-то ей стало совсем все равно, сможет ли добраться она до дома или нет. Да и зачем ей туда?
Главное дело в жизни своей она сделала – сына в колонии навестила, а дальше ...
***