— Ну прости. Было дело разок, давно. Я дурак. Кончилось всё.
Наверное, всё началось с того, что Коленька забыл про нашу годовщину.
Или раньше. С той ночи, когда я рожала Ленку, а он был у любовницы. Или ещё раньше — когда он впервые назвал меня «мать» вместо «Валя».
Я лежу в траве. Холодно. Сентябрь, земля сырая, но мне уже всё равно. Надо мной небо — серое, низкое, как потолок в нашей хрущёвке. Где-то рядом шуршит листва. Это ветер. Или мыши. Или Колька.
Я смотрю на свои руки. Земля под ногтями. На ладонях красные полосы, ссадины щиплют дико. Надо было перчатки взять. Но я не думала. Я вообще впервые в жизни не думала.
Сорок восемь лет. Из них двадцать пять — с ним.
Странно, да? Прожить с человеком четверть века и только сейчас понять, что за человек был рядом все эти годы.
Если бы мне сказали это год назад, я бы рассмеялась. Я бы сказала: «Мой Коля? Да он самый семейный семьянин». И Тамарка бы подтвердила. Потому что Тамарка — сестра. Она должна подтверждать.
Но Тамарка не подтвердила.
Тамарка однажды пришла без звонка, села на кухне, закурила (я не курю, но пепельницу держу для неё) и сказала:
— Валь, ты как?
— Нормально. А что?
— Нормально, — повторила она. — Ты всегда нормально. А он...
— Кто?
— Колька твой.
Я тогда засмеялась. Глупо так, по-дурацки.
— А что Колька?
— Валь, — Тамарка затушила сигарету и посмотрела на меня. — Ты дура или прикидываешься?
Я молчала.
— У него баба. Давно. Лет десять. Может, больше. Все знают.
Я смотрела на неё и не понимала слов. Они были русские, знакомые, но смысл не складывался. Как пазл, в котором все детали не подходят.
— Какая баба?
— Из его работы. Бухгалтерша. Света. Разведеная, дочь взрослая.
— Откуда ты...
— Валь, — Тамарка вздохнула. — Я тебе сто раз намекала. Ты не слышала.
Я не слышала. Я правда не слышала. Я делала другое — мыла посуду, стирала носки, гладила рубашки. Я готовила ужин, я заполняла холодильник. Я собирала Ленку в школу, а он давал денег, и я добавляла. Я делала всё, кроме самого важного.
— Ты врёшь, — сказала я.
— Не вру. Спроси у кого хочешь. У соседей, у его друзей, у меня. Все знают. У него и раньше были. Я просто не лезла, думала, не моё дело.
— А я почему не знаю?
— А ты святая. Ты не видишь.
Она ушла. Я сидела на кухне до ночи. Потом пришёл Колька. С работы. Уставший, как всегда.
— Мать, чего не спишь? — спросил.
— Не могу.
— Мне завтра рано, я пойду.
Он ушёл в спальню. Лёг, захрапел через пять минут. Как всегда.
Я сидела и смотрела на стену. Там висела наша свадебная фотография. Свадьба. Двадцать пять лет назад. Молодые, красивые, дураки. Ну, или дура.
Надо было что-то делать. Я не знала что.
Я не спала три дня. Ходила, готовила, стирала, гладила, убирала. Как робот. Колька ничего не замечал. Или замечал, но молчал.
На четвёртый день я пошла к Тамарке.
— Что мне делать? — спросила.
— А что хочешь?
— Не знаю.
— Валь, — Тамарка посмотрела на меня. — Ты его любишь?
Я задумалась. Люблю? Двадцать пять лет. Дочь. Квартира. Привычка. Страх одиночества. Это любовь? Сорок восемь лет. Дальше куда, к кому?
— Не знаю.
— Если не знаешь — значит, нет.
Она достала телефон, показала фотку. Женщина лет сорока, крашеная блондинка, дойки наружу, губы накачаны.
— Это Света. Нравится?
— Нет.
— Ему нравится. Десять лет.
Я смотрела на фото и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Обида? Нет. И не злость даже. Что-то другое. Тяжёлое, вязкое, как смола.
Домой я шла пешком через весь город. Думала. О том, что все эти годы я была обслугой. Варила, стирала, рожала, терпела. А он тратил деньги на другую. Покупал ей цветы, водил в рестораны, дарил подарки. А мне — «мать, дай поесть».
Дело даже не в деньгах. Вообще не в деньгах. Дело ВО ВНИМАНИИ.
Я зашла в магазин. Купила батарейки. Маленькие, круглые, для часов. Потом зачем-то купила скотч. И самые большие пакеты. Чёрные, плотные, для мусора.
Дома я положила покупки в ящик. Села на диван. Стала ждать.
Колька пришёл поздно. Пьяный. От него пахло чужими духами. Он даже не мылся, дурак. Думал, я не замечу.
— Мать, пожрать есть что? — спросил.
— Сейчас сделаю.
Я пошла на кухню. Разогрела ужин. Поставила перед ним. Села напротив.
— Коль, — сказала я. — Ты где был?
— На работе.
— А духи?
— Какие духи?
— Женские. На тебе.
Он замер с вилкой в руке.
— Тебе показалось.
— А Света?
Вилка звякнула о тарелку.
— Какая Света?
— Из бухгалтерии. С которой ты спишь десять лет.
Он побледнел. Потом покраснел. Потом вскочил.
— Ты чё, мать. Следишь за мной?
— Нет. Мне сестра сказала.
— Тамарка? — он засмеялся. — Ты веришь Тамарке? Она дура старая, ей завидно, что у неё мужика нет.
— У неё муж был. Ты его споил.
— Я?!
— Ну. Потом он ушёл, она одна осталась. Ты забыл?
Он забыл. Он всё забывал. Только свои бабы у него в голове держались.
— Валь, — он подошёл, хотел обнять. — Ну прости. Было дело разок, давно. Я дурак. Кончилось всё.
— Кончилось?
— Давно.
— А сегодня?
— Сегодня? — он замялся. — Сегодня я с мужиками пил.
— С какими?
— С работы.
Я смотрела на него и видела, как он врёт. Каждая морщина на лице врала отдельно.
— Ложись спать, — сказала я. — Завтра поговорим.
Он обрадовался. Пошёл в спальню. Через пять минут захрапел. Мне бы такую беззаботность.
Я сидела на кухне до утра. Смотрела на стену. Потом открыла ящик, достала батарейки, скотч, пакет. Положила обратно. Не время.
Утром я пошла к ней.
Адрес Тамарка дала. Обычная панелька, четвёртый этаж, облезлая дверь. Я позвонила. Открыла она. В халате, сонная, но уже накрашенная, хотя утро.
— Вы кто? — спросила.
— Валентина. Жена Николая.
Она побледнела. Быстро взяла себя в руки.
— Заходите.
Я зашла. Квартира маленькая, чистая, пахнет гренками и кофе.
— Чай-кофе? — спросила.
— Нет.
Мы сели на кухне. Я смотрела на неё. Лет сорок, красивая, ухоженная. Ногти красные, волосы уложены. Такая, как я двадцать лет назад.
— Вы знаете, кто я? — спросила.
— Знаю.
— И ничего не хотите сказать?
— А что говорить? — она усмехнулась. — Что люблю? Что не могу без него? Врать не буду. Мне с ним хорошо. Он мне помогает.
— Чем?
— Деньгами. Вниманием. Се*сом. Всего понемногу.
Я кивнула. Просто.
— А про меня вы думали?
— Про вас? — она посмотрела удивлённо. — А зачем мне думать про вас?
— Я двадцать пять лет с ним. Дочь родила. Квартиру строила. Носки стирала.
— А мне что с этого? Это ваш выбор.
Я смотрела на неё и понимала: она права. Мой выбор. Я сама выбрала быть обслугой. Я сама не видела, не слышала, не знала.
— Он вам изменять будет, — сказала я. — Как мне.
— Знаю.
— И дальше?
— Дальше видно будет.
Я встала. Пошла к двери. Обернулась.
— Спасибо за честность.
— Не за что.
Я вышла. Шла по улице и думала. Не о ней, да о себе. О том, что вся моя жизнь — это ожидание. Ждала, что он придёт. Ждала, что похудеет. Ждала, что бросит пить. Ждала, что полюбит. Двадцать пять лет ждала.
А он не пришёл. Не похудел. Не бросил. Не полюбил.
Он просто пользовался.
Дома я достала батарейки. Вставила в часы. Часы пошли. Странно, да? Мелкие дела работают, а большое — нет.
Потом я пошла в гараж. У нас гараж, старый, кирпичный, ещё от Колькиного отца. Там стоит его «Нива», древняя, ржавая. Он её любит больше, чем меня. И времени с ней проводит больше, чем со мной. У кого Нива была, тот поймёт. Он мне ещё всегда это говорит. Нива внимание любит.
Я открыла гараж. Залезла в машину. Посидела на водительском сиденье. Понюхала руль. Пахнет бензином и им.
Потом я нашла трос. Старый, советский. Лежал в углу, ещё от деда.
Я взяла трос. Положила в пакет. Чёрный, плотный, для мусора. Тот самый.
Дома я спрятала пакет под кровать.
Колька пришёл вечером. Весёлый, довольный. Сегодня с мужиками с работы он не пил.
— Валь, — сказал. — А давай в выходные на дачу съездим? Шашлыки пожарим.
— Давай.
— Ленку позовем.
— Позовем.
Он обнял меня. Я не отстранилась. Привычка.
— Я люблю тебя, мать — сказал он.
— И я тебя.
Он пошёл в душ. Я сидела на кухне и смотрела на свои руки. Они дрожали.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Рядом храпел Колька. За стеной тикали часы. Те самые, с новыми батарейками.
Я думала о том, что будет завтра. Послезавтра. Через неделю.
Потом я перестала думать. Просто встала. Достала из-под кровати пакет. Надела пальто. Взяла ключи от гаража.
— Коль, — позвала я тихо.
Он не проснулся. Я позвала громче.
— Коля.
Он заворочался.
— Чего?
— Пойдём со мной.
— Куда? Ночь на дворе.
— Надо. Важное.
Он встал, натянул штаны, куртку. Пошёл за мной.
Мы вышли на улицу. Темно, фонари не горят, что странно. Луна светит, холодно.
— Куда мы? — спросил он.
— В гараж.
— Зачем?
— Машину надо проверить. Нам скоро на дачу ехать.
— Ночью? Прямо сейчас?
— Надо, Коля, Надо.
Он не спорил. Никогда не спорил. Ему было всё равно. Пока я решала бытовые вопросы, он думал о своём. О Светке, наверное. Или о том, что завтра шашлыки.
Мы дошли до гаража. Я открыла дверь. Включила свет. «Нива» стояла, старая, ржавая, она многое повидала.
— Что с ней? — спросил Колька.
— Сейчас увидишь.
Я подошла к машине. Слазила, открыла заднюю дверь. Достала трос.
— Это зачем? — удивился он.
— Для тебя, Коля.
Он смотрел на трос и не понимал. Глупый. Всегда был глупый. Я за двадцать пять лет ни разу не видела, чтобы он что-то понял с первого раза.
Я подошла к нему. Близко. Посмотрела в глаза. В них было удивление, страх, непонимание. И любопытство. Даже сейчас любопытно, что эта дура придумала.
— Матья, ты чего? — спросил он.
— Я тебя люблю, Коля, — сказала я. — Всю жизнь любила. А ты меня нет.
— Люблю, — сказал он. — Честно.
— Врёшь.
Он открыл рот, чтобы возразить. Не успел.
Трос лёг на его шею на удивление мягко, как шарф.
Я смотрела в его глаза и думала о том, что в них отражается. Там была я. Маленькая, серая, незаметная. Та, которую не замечали двадцать пять лет.
Видимо, от неожиданности, он совсем не сопротивлялся. А потом я перестала думать.
Я лежу в траве. Холодно. Сентябрь, земля сырая, но мне уже всё равно. Надо мной небо — серое, низкое, как потолок в нашей хрущёвке. Где-то рядом шуршит листва. Это ветер.
Колька не шуршит. Колька молчит. Он там, в гараже. Отдыхает в черном пакете.
Я встаю. Отряхиваю пальто. Иду домой.
На кухне завариваю чай. Сажусь за стол. Смотрю на нашу свадебную фотографию. Двадцать пять лет назад. Молодые, красивые, дураки. Ну, или дура.
За стеной тикают часы. Батарейки новые, хватит надолго.
Я пью чай и думаю о том, как днем позвоню Тамарке. Скажу: «Колька уехал. К Светке. Сказал, что не вернётся».
Она поверит. Все поверят. Потому что все знали. Кроме меня.
А я не знала. Теперь знаю.
Часы тикают. Время идёт. Завтра новый день. Надо будет купить молока и хлеба.
— Ты куда сегодня уперлась ни свет ни заря? — на пороге сонный Николай почесывает своё хозяйство. — Проснулся, тебя нет. Телефон выключила? Что за дела? Что это у тебя на волосах, ты где лазила? Чай мне сделай, мать. И тостов хочу.
Не получив ответа и отдав указания, муж удаляется в туалет.
Я встаю, заряжаю два квадратика в тостер. И наливаю ему крепкий черный чай, как он любит.
Интересно, почему Тамара решила мне рассказать?
Рекомендую почитать: