Жирдяй вместе с Филиппом Кузьмичом вышли из дома Шуры.
— Прости, Коля, но свинью придется отдать, — вздохнул староста.
Жирдяй остановился как вкопанный, выпучил глаза на старосту.
— Чего? Ты, Филя, с дуба рухнул? Какая свинья? Ты чего этой Верке пообещал?
— А ты не слышал, что ли? — устало ответил староста. — Все про твоих свиней знают. Если я сейчас с пустыми руками уйду, завтра вся деревня знать будет, что я твоё хозяйство покрываю. А мне оно надо?
— Так ты из-за бабьего языка теперь меня разорять будешь? — зашипел Жирдяй. — Я этих свиней сколько растил! Кормил, холил! А ты — отдать!
— А ты что предлагаешь? — развёл руками староста. — Разнарядку надо выполнять. Шура корову потеряла, с неё взять нечего. Вера свою не отдаст. Да и Федька скоро вернется, а он мужик горячий, лучше с ним не связываться. Остаёшься ты. У тебя свиньи есть. Значит, твоя очередь.
Жирдяй затрясся от злости, сжал кулаки.
— Я тебе не отдам, Филя. Понял? Не отдам. Я лучше сам их зарежу и схороню, чем тебе отдам. Или в город отвезу, там продам. А ты со своей разнарядкой знаешь куда пойдёшь?
Староста тяжело вздохнул.
— Ты это, Коля, не горячись. Если ты сам зарежешь — мясо сдавать всё равно придётся. Или живым весом, или тушей. А если в город повезёшь — поймают, спросят, откуда. Тогда не только свиней заберут, но и тебя самого приберут за спекуляцию, а может, и к стенке поставят за измену родине. И вся твоя семья уедет на Колыму, если, конечно, доедет. Оно тебе надо?
Жирдяй засопел, задумался. Видно было, как в его голове борются жадность и страх.
— Ладно, — выдавил он наконец. — Одну отдам. Но только одну, слышишь? И чтоб Верка эта больше язык не чесала. А то я ей...
— А что ты ей сделаешь? — устало спросил староста. — Она баба боевая, её голыми руками не возьмёшь. Да и Шура эта... Ты видел её глаза? Я сам чуть не перекрестился, когда она на тебя глянула. Не зря её дед Степан растил. В ней сила есть, тёмная.
Жирдяй передёрнул плечами.
— Бесовское отродье, — пробормотал он. — Я ж говорю. Ведьма она.
— Не ведьма, — покачал головой староста. — А просто мать, которая своих детей защищает. Это пострашнее любой ведьмы будет.
Они пошли дальше в темноту, каждый думая о своём. Жирдяй — о свиньях и о том, как бы поменьше отдать. Староста — о том, как выполнить разнарядку и не озлобить людей окончательно.
Некоторое время они шли молча. Жирдяй сопел, переваривая обиду, староста курил цигарку, пуская дым в темноту.
— А ведь Верка-то права, — неожиданно сказал Филипп Кузьмич. — Ты и вправду от фронта отмазался. Я тогда бумаги подписывал, помню. Пришла бумажка из района, что ты по брони. А какая у тебя бронь? Ты ж ни тракторист, ни механик. Так, при хлебе.
Жирдяй остановился, зло зыркнул на старосту.
— А твоё какое дело? Моя бронь, я за неё заплатил. И не тебе меня судить. А будешь лезть не в свое дело, то... — тот потряс кулаком.
— Я и не сужу, — устало ответил староста. — Я так, к слову. Только ты пойми, Коля: люди злые. У самих мужики на фронте, кто убит, кто пропал без вести, а ты тут с жиру бесишься, свиней растишь, по вечерам чаи гоняешь с конфетами. Долго ли до греха?
Жирдяй хотел что-то ответить, но промолчал. Страх перед голодными и злыми бабами был сильнее жадности.
— Ладно, — буркнул он. — Завтра пригоню свинью. Но чтоб это было в последний раз. И чтоб Верка эта больше на меня не кидалась.
— Не кинутся, если сам не полезешь, — усмехнулся староста. — Ты главное язык за зубами держи. И про Шуру помалкивай. Про то, что ведьма, — сам знаешь, болтать не следует.
Жирдяй передёрнул плечами и ускорил шаг, скрываясь в темноте.
А староста постоял ещё немного, глядя на звёзды, вздохнул и побрёл домой. Дел завтра много, а спокойствия никакого нет.
— И зачем мне всё это, — покачал он головой.
Наутро Жирдяй, злой как чёрт, привёл к старосте упитанную свинью. Бабы, видевшие это, перешёптывались и злорадно улыбались. В деревне знали: если Жирдяй расстаётся с добром — значит, правда прижало.
Вера, узнав об этом от соседок, только головой покачала.
— Вот так-то лучше, — сказала она Шуре. — Пусть знает, что бабы тоже зубы имеют. А ты, Шура, не бойся. Мы теперь одна семья. И за своих стоять будем до последнего.
— Спасибо, мама Вера. И я вас не брошу.
— Эх, когда уж Федька-то вернется. Сил уж нет его ждать, — выдохнула Вера и смахнула набежавшую слезу. — Урожай, говорят, в этом году знатный, только убирать некому. Бабы да старики да такие вот, как Федька, что по броне остались.
Шура подошла к Вере, обняла её за плечи.
— Ничего, мама Вера, переживём. Скоро уборка кончится, тогда Фёдор дома будет. А пока ты ко мне приходи, вместе нам легче. Или переезжай совсем. Дом у нас большой, всем места хватит. Я Нюшку к себе на кровать заберу, а ты с Ваняткой на печке, или тебе кровать уступлю, а сама с детьми. Всё к нам перетаскаем, и корову пригоним, и птицу. Сарай теперь пустой, а сена Семён много заготовил, так что есть чем кормить Бурёнку.
— Да, вместе легче, — согласилась Вера, вытирая слёзы. — Ты права, Шура. Вместе мы сила. Вон вчера как Жирдяя отвадили. Я бы, может, за себя и воевать с ним не стала, а за тебя с ребятишками кого хошь в землю зарою.
Они улыбнулись друг другу. В углу возились дети, Ванька что-то мастерил из щепок, Нюша напевала тихонько.
— Мама Вера, ты правда подумай насчёт переезда, — тихо сказала Шура, наблюдая за детьми. — Вместе-то оно и хозяйство вести легче, и за детьми пригляд, и на душе спокойнее. А Фёдор твой будет знать, что ты не одна, и работать спокойнее станет.
Вера задумалась.
— Оно-то конечно, Шура, если всё вместе свести, и сил меньше уйдёт, и времени.
— Вот и я о том, — кивнула Шура. — Да и немцы... Если что, вместе и обороняться легче, и в схрон уходить. Ванька с Нюшкой уже дорогу знают, и вас с Фёдором проведём.
Вера вздохнула, помолчала, потом решительно тряхнула головой.
— Ладно. Уговорила. Давай так и сделаем. Завтра же начну помаленьку вещи перетаскивать. А там и Федьку подключим, как с уборкой поуправится.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Шура. — А сейчас давай чай пить. Вон и шанежки ещё остались.
Они сидели за столом, пили чай с шанежками, слушали, как за окном завывает ветер, и чувствовали — теперь всё будет по-другому.
Ночью Шуре снова приснился дед Степан. Он стоял на опушке леса, опираясь на посох, и смотрел куда-то вдаль.
— Держись, внучка, — сказал он. — Скоро придёт время, когда всё решится. А пока — живи. И с Верой друг за друга держитесь. А за корову ты не переживай, оно так надо было.
Шура проснулась, долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Где-то на печке посапывали дети, в углу возилась мышь. Жизнь продолжалась. И нужно было жить дальше.
Автор Потапова Евгения