— Ой-ёй-ёй!
—Что такое? Что случилось? — подскочил Матвей.
— Ой, беда! Беда! — продолжала причитать Дарья, сидя на траве. — Ногу подвернула, сил нет. Идти не могу. Что ж теперь делать-то? Куда я хромая пойду?
А Матвей уже и сам не хочет, чтоб она уходила:
— Так оставайся. Места много.
Глава 19
Начало здесь:
В избе мигом запахло вкусным, да так, что у Матвея слюнки потекли...
"Ох, да хозяюшка..." — думал тот втягивая ноздрями аппетитный запах. — "Хороша, так хороша..."
А у Дарьи в руках всё горит, так ловко она со всем справляется, да ещё и на Матвея не забывает поглядывать вроде как смущённо, кротко улыбаясь.
— Ты садись, садись, Матвей, небось тоже голодный, — щебетала она, хлопоча. — Я сейчас мигом, минуту подожди. Устала, а для хорошего человека и постараться можно.
Матвей уселся за стол и всё разглядывал её с интересом. Баба справная, ядреная, в теле, лицо румяное, руки быстрые. По дому шустро бегает, сама все делает, без подсказок. Не то что его доходяга, которая еле ноги передвигала.
Дарья уж расстаралась, сама на стол накрывать начала — шустро так, привычно. Схватила тряпку, протерла стол, чугунок со щами на стол шлёпнула, нашла хлеб, нарезала сала, луковицу очистила. Всё делала так, вроде тут уже сто лет жила и хозяйничала.
— А что, хозяин, для аппетиту налей-то себе чарочку. — улыбнулась раскрасневшаяся Дарья. — Под такую еду грех не выпить-то!
Матвей крякнул от удовольствия, достал бутыль, налил себе.
— Будишь? — спросил он у Дарьи указывая на бутыль.
— Да что ты! Господь с тобою! Я приличная женщина! Мне такого и даром не надь! — замахала руками Дарья.
Матвей одобрительно кивнул и залпом осушил стопку и тут же ещё налил. Зачерпнул ложку щей, в рот запихнул и зажмурился от удовольствия, ну до чего вкусно! А еще и потому вкусно, что долго уж на каше, да на сале сидел. Такое уж он точно не умел варить...
Дарья всё подмечала, но скромно ела со своей чашки, вроде как даже не поднимая глаз.
Матвей ещё стопку опрокинул, доел всё, ещё добавил из чугунка наваристых щей, и снова доел. Наелся так, что дышать трудно стало, откинулся блаженно от стола...
Дух перевёл, поглядел на Дарью, даже что-то типа улыбки изобразил.
— Ну спасибо тебе! Накормила вкусно и досыта! Надо ж! Ещё утром думал, где б бабёнку себе найти, а она сама пришла в дом. Чудеса! — Матвей раздобрел от выпитого и сытного обеда, язык у него развязался, стал болтать всё, что думал без осторожности.
Дарья сидит, молчит, только улыбается скромно, потупив глаза.
— Ну так расскажи о себе: кто ты, что ты, чьих будешь? — спросил Матвей.
— Из Пскова я. — кротко вздохнула Дарья. — Вдовая, сиротинушка круглая, уж так тяжело мне в этой жизни пришлось. Но я не ропщу и не жалуюсь на судьбу. Она у всех разная. Только ты не подумай, я не нищенка и не бездомная попрошайка. У меня свой дом есть, хороший, справный. Тебя решила найти, так как люди говорили, что ты денег сулил тому, кто расскажет за твою беглую жену. Вот я и решилась приехать. Но не только из-за денег, ты не думай!
Дарья подняла на Матвея свои честные глаза и посмотрела ему прямо, не отводя взгляда:
— Сердобольная я, жалостливая, понимаешь? Вот думаю, искал мужик жену, небось мучается, переживает о ней и совсем не знает, что она померла.
Дарья вздохнула грустно, глазки опустила, платочком щеку промокнула, будто слезу утирая.
Матвей бровь приподнял и даже привстал округлив глаза:
— Как померла?
— А так. — Дарья руками развела. — Сама видела, заболела она сильно. Её с паровоза сняли у нас, она уже в бреду была. Горячкой какой-то заболела. И тут же померла. Я сама видела. Люди от неё шарахались, боялись заразиться. Её дед - станционный смотритель хоронил сам, невесть где. Этого не скажу, не знаю. Потом и его не видели, может тоже заболел. Но ты жену свою не ищи больше, все одно не найдешь.
— А это точно моя жена была? — спросил Матвей с сомнением глядя на Дарью.
— Да точно! Худая такая, что аж кости торчат, волосы тёмные, глаза серые, роста невысокого. Я уж думала, что девчонка какая-то. А оказывается баба. Жена твоя. — горячо заговорила Дарья. — Ты ж её так всем описывал, люди говорили.
Матвей сидел, молчал. Думал. Минуту думал, другую. Потом кивнул и плечами пожал:
—Да, это точно она. Ну и ладно. Туда ей и дорога.
Дарья внутри аж подпрыгнула от радости, но виду не подала. Сидит, глазки потупила, вздыхает печально.
— Ты не горюй, Матвей, — сказала ласково. — Жизнь длинная. Может, еще и встретишь свою судьбу. А пока давай-ка я тебе еще налью.
Налила ему стопочку и продолжила:
—Вот я тебе всё рассказала. Сейчас чуть передохну и обратно двину, домой. Вроде как душу облегчила. А то камнем висит, что должна я хорошему человеку рассказать, чтоб не маялся, даже ночей спокойно спать не могла. Вот такая душа у меня - широкая и беспокойная... Уж порой за чужих переживаю больше, чем о себе самой.
А сама на него поглядывает, улыбается, плечом поводит. Матвей тоже смотрит — баба хоть куда. И собой вполне себе не уродина, и по дому шустрая, и характер, видать, веселый, добрый, покладистый.
Сами не заметили, как засиделись до вечера. Чарка за чаркой, разговор за разговором. Дарья про себя рассказывала: мол вдовая, мужа на лесоповале задавило, детей Бог не дал, живет одна, мыкается, как люди её обижают ни за что, ни про что.
— Ой, — спохватилась она, когда за окном стемнело. — А ночевать-то мне негде. Обратно уж поздно. До станции идти темно, волки, поди, шастают. Пустишь переночевать, Матвей?
Матвей крякнул, почесал затылок:
— Оставайся. Место найдется. Не гнать же тебя в ночь.
Дарья глазки опустила, улыбнулась:
— Спасибо тебе, Матвей. Век твоей доброты не забуду.
*****
Утром Дарья встала чуть свет. Матвей еще спал, раскинувшись на лавке, а она уже у печи хлопочет. Печь истопила, воды согрела, кашу сварила, пирогов напекла из той муки, что в закромах нашла. В избе прибрала, пол подмела, крошки собрала.
Матвей проснулся — а вокруг чистота, по избе аппетитный запах разливается, баба хлопочет, на стол подает, улыбается ласково.
— Ты чего это? — удивился он, садясь.
— А чего? — Дарья плечами пожала. — Ты меня приютил, я в долгу не осталась. Привыкла я по хозяйству управляться. Мне не трудно, лишь бы на пользу.
Матвей ел, да Дарью нахваливал. Давно так вкусно его не кормили. И щи наваристые, и каша с маслом, и пироги румяные. Не баба — золото.
— Так может ты того, коров подоишь? — с надеждой спросил Матвей. — На станцию всё равно идти ещё рано.
— Конечно подою, отчего ж не помочь доброму человеку? — тут же согласилась Дарья, схватила ведёрко и в сарай.
Всех подоила и последнее ведро из сарая несла, споткнулась на ровном месте, да как вскрикнет, схватилась за голень, на землю плюхнулась и запричитала:
— Ой-ёй-ёй!
—Что такое? Что случилось? — подскочил Матвей.
— Ой, беда! Беда! — продолжала причитать Дарья, сидя на траве. — Ногу подвернула, сил нет. Идти не могу. Что ж теперь делать-то? Куда я хромая пойду?
А Матвей уже и сам не хочет, чтоб она уходила:
— Так оставайся. Места много.
Ему-то и самому нравилось, что в доме баба появилась. Тепло, уютно, ж рать вкусно сварено, прибрано. И смотрит на него Дарья как на короля — глаз не сводит, каждое слово ловит, каждое желание угадывает. Уважает значит.
— А хоть и насовсем оставайся! — рубанул Матвей сам того не ожидая.
А Дарье только это и надо было.
— А люди не осудят? — подняла она на него свои глаза.
— А что нам люди? Я - вдовец теперь уж. Ты тоже вдова. Так что никакого мы закона не нарушаем. А живём, как умеем, как получается.
Дарья с сомнением покачала головой: так-то оно так, но вроде как блудница она получается в газах людей, но говорить ничего Матвею не стала. Пока что и так хорошо всё складывается. Нельзя мужика сразу огорошивать, надо потихоньку приручать, чтоб не испугался.
*****
Прошла неделя. Другая. Дарья жила и втихомолку радовалась: хорошо вроде ей пристроится удалось, ведь в Пскове у неё изба старая, пустая, одна тоска. А тут — хозяйство крепкое, мужик при деле, и к ней, видно, привыкать начал. Уже и за стол садится без нее не хочет, и вечерами разговаривает, и в постель звать начал — по-хорошему, не как с Марфой.
Матвей вроде как тоже привык. Хорошую бабоньку ему в дом случай привёл: ладную, хлопотливую, ласковую. Без Дарьи ему уже и изба пустой казалась, и еда невкусной, и постель холодной.
Однажды вечером, за ужином, он опрокинул пару стопочек и вдруг заметил, что Дарья как-то глаза прячет, вроде как грустная. Отодвинул пустую тарелку и спросил:
— Ты чего это такая смурная?
— Да ничего. — отмахнулась Дарья, а сама вздохнула тут же тяжело.
— Давай, выкладывай немедля! — потребовал Матвей.
Дарья на него глаза подняла и сказала:
— Да что тут говорить? Ошиблась я, Матвей! Осталась у тебя жить, а вот что люди скажут про меня? Что потас куха какая-то пришлая присоседилась. Живёт ни стыда, ни совести. Понимаешь? Перед людьми стыдно! Да ладно люди! Перед Богом я виноватая, ведь блуд это, что ни на есть, самый настоящий! А блуд это смертный грех! А ведь я не такая! Я женщина порядочная, не гулящая! Про меня в Пскове никто плохого слова сказать не может.
Матвей задумался, опустив голову. Подумал минуту, голову поднял и ладошкой по столу хлопнул:
— А и выходи за меня!
У Дарьи сердце запрыгало от радости, но виду не подала. Сидит, глазки потупила, платочек теребит.
— Ой, Матвей, — говорит. — А как же Марфа? Не зазорно ли?
— А чего Марфа? — отмахнулся он. — Померла — и ладно. Мы бумагу сделаем. Иди за меня. Хозяйкой будешь в доме полноправной.
Дарья помолчала для приличия, вздохнула, потом кивнула согласно:
— Ну, коли зовешь, Матвей, пойду, ладно. Видно, судьба наша такая.
*****
Пошли они к священнику, объявили, что Марфа погибла, мол вот свидетельница. Священник мужик был старый, въедливый, долго допытывался, кто видел, кто подтвердит. Дарья врала складно, глазом не моргнув:
— Я сама видела, как хоронили. В Пскове, на кладбище городском. Своими глазами.
Священник повздыхал, почесал затылок, а когда Матвей сунул деньги, тот тут же бумагу составил. И дело с концом.
А потом Матвей ещё денег дал, чтоб батюшка сделал запись и обвенчал, мол никакого греха нету, так как мы оба теперь люди вдовые.
Повенчались и Дарья вошла в дом теперь полноправной хозяйкой, чему была бесконечно рада и теперь-то уже этого не скрывала. Матвей тоже был доволен, что теперь у него в доме есть такая расторопная хозяйка. В его уме уже роились мечты о том, как он становится всё богаче и богаче, ведь Дарья небось и торгует так же складно, как всё остальное делает.
Пересуды по деревне поползли о том, что Матвей совсем зверь, вторую уж со свету сжил. Эти слова дошли до Антипа, совсем уже спившегося, с красным носом, вечно пьяного. В ответ он только рукой махнул, даже не переспросил толком подробностей:
— А мне-то что? Была дочь, и нету. Хоть бы и все сгинули с моей шеи.
Глашку с Авдотьей только и знал, что шпынял. Девчатки мыкались по дворам, побирались за Христа ради милостыню просили. Глаша, которой уж десятый годок пошел, в люди нанималась — то коров пасти, то за малыми детьми смотреть, то по хозяйству помогать. Авдотья, пятилетняя, при ней ютилась, как хвостик. Про Марфу им рассказали, что мол померла ваша сестрица, рыдали долго, да что поделаешь... Так и жили дальше впроголодь, перебивались тем, что люди подадут, да чем накормят.
А Дарья с Матвеем зажили припеваючи. Хозяйство крепкое, баба работящая, мужик при деньгах. Жизнь наладилась. Про Марфу и думать забыли.
Только иногда, поздними вечерами, когда Матвей засыпал, Дарья выходила на крыльцо, смотрела в сторону запада, туда, где остался Псков, и усмехалась про себя:
— Получилось всё так, как я и хотела. Глупая баба, от такой сытой жизни сбежала, потому что не сумела с мужиком обращаться. А вот я другое дело! Так что живите, голубки, как сможете. Пока живите. А там видно будет. Может, и пригодится еще, то что я про вас знаю. А может, и нет. А может, и да.
Время покажет.
Продолжение следует...