Часть первая. Тело в Речке
Коллежский секретарь Павел Николаевич Кречетов прибыл в Малый Корень двадцать третьего сентября 1886 года, с первым дилижансом из губернии, и сразу угодил в неприятность.
Не успел он снять дорожный картуз в прихожей уездного суда, как письмоводитель Авдеев сунул ему бумагу с печатью. Кречетов прочитал, перечитал, сложил вчетверо и спрятал в карман шинели.
Он приехал принимать дела у господина Звягина, который вышел на покой по болезни почек, а получил заодно покойника, которого нашли сегодня на рассвете в Малоречке, в двух верстах от города.
Авдеев смотрел выжидательно. Был он человек лет пятидесяти, с редкими бакенбардами и выражением лица, которое годами вырабатывается у людей, знающих о своём начальстве всё.
— Господин Звягин в подобных случаях... — начал письмоводитель.
— Знаю, — сказал Кречетов.
Он не знал. Но Авдеев кивнул и пошёл за шинелью.
Кречетову было двадцать восемь лет, и в Малом Корне его никто не ждал. Петербург остался позади вместе с долгами отца, продажей дома на Петроградской стороне и невестой, которая предпочла подождать с обручением до «лучших времён». Лучшие времена, по всей видимости, означали другого жениха.
Уездная служба была не падением и не взлётом. Просто местом, где можно было начать с чистого листа.
Он об этом думал, пока дрожки везли его вдоль осенней дороги. Берёзы стояли уже почти голые. Грязь под колёсами была рыжая, тяжёлая. Пахло сырой землёй и где-то далеко, едва уловимо, дымом.
Тело лежало на берегу, накрытое парусиной. Рядом топтались двое городовых и земский фельдшер Митрий Спиридонович, пожилой мужчина с портфелем и измученным видом человека, которого разбудили до рассвета.
— Павел Николаевич Кречетов, судебная палата, — представился Кречетов и откинул парусину.
Под ней лежал мужчина лет сорока пяти, в хорошем суконном сюртуке. Сюртук был почти не испорчен водой. На жилете золотая цепочка, часов нет. Руки холёные, без мозолей. Лицо одутловатое, с короткими русыми бакенбардами, сейчас синеватое от воды.
— Утопился? — спросил Кречетов.
— Нет. — Митрий Спиридонович присел рядом и показал на шею. — Вот. Видите?
Кречетов видел. Две полосы, неглубокие, но характерные. Не верёвка. Скорее пальцы.
— Удушен?
— Предположительно. Вода сделала своё дело, но следы остались. Смерть, по всей видимости, ночью.
— Кто он?
Городовой по фамилии Шинтяев, краснолицый и стесняющийся своего роста, кашлянул.
— Купец второй гильдии Никодим Ефремович Громов. Здешний. Торгует зерном. Торговал, — поправился он. — Жена, двое сыновей. Дом у Соборной площади.
Кречетов посмотрел на реку. Малоречка в этом месте была узкой, тёмной, с вязкими берегами. Не то место, куда идут гулять вечером.
— Как здесь оказался?
Шинтяев развёл руками.
В городе о Громове уже знали. Когда Кречетов приехал к дому на Соборной площади, у ворот стояли три бабы и шёпотом обсуждали новость. При виде дрожек расступились и замолчали.
Дом был добротный, двухэтажный, с белёными ставнями. Во дворе пахло яблоками и конюшней. Кречетов поднялся на крыльцо и позвонил.
Открыла горничная, краснощёкая девочка лет шестнадцати, явно напуганная.
— Барыня примут?
— Они... они пока не встали, — прошептала горничная.
Это было странно. Половина одиннадцатого утра, в доме смерть, а барыня не встала.
— Доложи.
Через четыре минуты горничная вернулась и провела его в гостиную. Там на диване сидела Вера Тихоновна Громова, лет тридцати пяти, в чёрном платье, со спокойным лицом. Слишком спокойным для вдовы, которую разбудили два часа назад.
— Господин... — Она чуть запнулась.
— Кречетов. Коллежский секретарь, судебная палата. Прошу принять мои соболезнования, Вера Тихоновна. И прошу простить, что в такое время.
— Вы по делу мужа.
— Да. Несколько вопросов, если позволите.
Вера Тихоновна посмотрела на него спокойно и ровно. Руки на коленях, спина прямая. Она была некрасива в обычном понимании, нос широковат, лоб высокий, но держала себя так, что это не имело значения.
— Спрашивайте.
— Когда вы последний раз видели Никодима Ефремовича?
— Вчера за ужином. В девятом часу.
— Он упоминал, куда намерен пойти?
— Нет.
— Ночью он не вернулся?
Пауза. Короткая, но Кречетов её заметил.
— Я сплю отдельно. Сердце у меня, доктор запретил беспокоиться. Я не слышала, как он уходил.
— Понятно. — Кречетов достал блокнот. — Были у вашего мужа враги?
Вера Тихоновна отвела взгляд к окну.
— Никодим Ефремович был коммерсантом. У коммерсантов всегда есть конкуренты.
— Это не одно и то же с врагами.
— Нет. — Она чуть помолчала. — Но иногда одно переходит в другое.
— Вы кого-нибудь конкретного имеете в виду?
— Нет.
Она отвела взгляд к окну. За окном была Соборная площадь, колокольня, несколько прохожих. Совершенно обычный осенний вторник.
Кречетов закрыл блокнот.
— Ещё один вопрос. Часы у Никодима Ефремовича были золотые?
— Серебряные. Швейцарские. Он их не снимал.
— На теле их не нашли.
Вера Тихоновна наконец посмотрела на него.
— Что вы хотите этим сказать?
— Пока ничего. Просто факт.
Часть вторая. Три разговора
Авдеев встретил его у суда и сразу сказал:
— Господин исправник Поройков интересуются.
— Позвать?
— Они сами пришли. Сидят в вашем кабинете.
Исправник Поройков был человек видный, с тёмными усами и орденом Святого Станислава на мундире. Он сидел в кресле Кречетова, изучал потолок и при входе поднялся неспешно.
— Алексей Дмитриевич Поройков. Рад знакомству, хотя обстоятельства неважные.
— Павел Николаевич Кречетов. — Они пожали руки.
— Слышал, успели съездить. Как впечатления?
Кречетов сел не в своё кресло, а на стул у окна. Кресло пусть пока будет за исправником.
— Убийство. Душили руками, потом бросили в реку.
— Занятно. — Поройков вернулся в кресло и сплёл пальцы. — Павел Николаевич, я человек прямой и вступительных речей не люблю. Дело это лучше закрыть быстро.
— Быстро или правильно?
Поройков помолчал. Потом улыбнулся. Улыбка была обаятельная и ни к чему не обязывала.
— Одно другому не противоречит. Малой Корень, как вы успели заметить, город небольшой. Лишний шум никому не нужен.
— Мне нужна правда о том, кто убил человека.
— Похвально. — Поройков встал. — Вы своё дело делайте, я своё буду делать. Только имейте в виду: Громов в городе человек уважаемый. Семья. Всякие предположения... могут быть поняты превратно.
Он вышел. Кречетов посмотрел на закрытую дверь и понял, что ему только что вежливо объяснили: есть что-то, что он не должен найти.
Зерновой склад Громова стоял у реки, в полуверсте от места, где нашли тело. Это Кречетов заметил, когда смотрел на карту. Любопытное совпадение.
Приказчик Фёдор Авксентьевич Барсуков встретил его в конторке, пропахшей зерном и дешёвым табаком. Был он сухой, быстрый, с глазами, которые постоянно смотрели немного мимо собеседника.
— Страшное дело, — сказал Барсуков, когда Кречетов объяснил, зачем приехал. — Страшное дело, Никодим Ефремович был человек справедливый.
— Давно у него служите?
— Двенадцать лет.
— Дела шли хорошо?
Барсуков чуть запнулся. Запинка была маленькая, но Кречетов её запомнил.
— Неплохо. Год урожайный выдался.
— Долги у Громова были?
— Это вам бухгалтерию смотреть надо, я не по финансовой части.
— А по какой части?
— Приёмка, отгрузка, отношения с поставщиками.
— С кем из поставщиков отношения были... сложные?
Барсуков наконец посмотрел на него прямо.
— Откуда вы знаете про Сальникова?
Кречетов не знал ни про какого Сальникова.
— Расскажите, — сказал он ровно.
Барсуков встал, прошёлся к окну. За окном виднелся берег Малоречки.
— Купец Сальников из Поречного. Они с Никодимом Ефремовичем сцепились прошлой весной. Сальников обвинил его в том, что тот перебил у него поставщика, переманил мужиков из Федосеевки. Громов говорил, что не переманивал, мужики сами пришли. Как оно было на самом деле, я не знаю. — Он помолчал. — Сальников грозился. При свидетелях.
— Чем грозился?
— Говорил: «Ты у меня ещё пожалеешь, Никодим».
— Давно это было?
— В июне. На ярмарке.
— Сальников сейчас в городе?
Барсуков снова отвёл взгляд.
— Я не знаю.
Но пауза перед ответом длилась на полсекунды слишком долго.
Трактир «Волга» стоял на Торговой улице и пользовался репутацией заведения, где можно поесть без опасения за здоровье, что в уездном городе уже немало. Туда Кречетова привёл Авдеев.
— Сальников, говорят, здесь вчера вечером гулял, — сообщил письмоводитель, понизив голос, хотя в трактире в этот час было пусто.
— Как это стало известно?
— У меня сестра замужем за поваром отсюда, — объяснил Авдеев с видом человека, которому объяснять ничего не нужно.
Хозяин трактира, Никандр Фомич, был толст, добродушен и не выказал ни малейшего желания отвечать на вопросы. Но когда Кречетов положил на стойку бумагу из суда, добродушие не исчезло, просто стало более сотрудническим.
— Сальников Гаврила Макарович. Да, был вчера. Приехал в пятом часу, занял отдельную комнату, ужинал.
— Один?
— Сначала один. Потом пришёл ещё кто-то.
— Кто?
— Не разглядел. Не мое дело в комнаты заглядывать.
— Во сколько Сальников ушёл?
Хозяин потёр подбородок.
— Около десяти вечера, пожалуй.
— А второй человек?
— Этого я не приметил.
— Он ещё в городе, Сальников?
— Комната занята. Я так понимаю, не уехал.
Кречетов нашёл Сальникова в той самой комнате: купец сидел за столом с остатками завтрака и читал «Губернские ведомости». Был он лет пятидесяти, плотный, с рыжеватой бородой и неожиданно спокойными светлыми глазами.
— Следователь? — Сальников отложил газету. — Знал, что придут. Садитесь.
— Вы знаете, зачем я здесь?
— Громова убили. Все уже знают.
— Вчера вечером где были?
— Здесь. Ужинал. Потом ко мне зашёл человек, поговорили, разошлись.
— Кто зашёл?
Сальников посмотрел на него.
— Не обязан говорить.
— Пока нет, — согласился Кречетов. — Во сколько разошлись?
— В начале десятого.
— Куда пошли?
— Сюда. Спать.
— У вас были причины желать смерти Громову.
— У меня были причины злиться на Громова. — Сальников говорил ровно, без лишних эмоций. — Злость это не убийство, господин... как вас?
— Кречетов.
— Господин Кречетов. Я торгую зерном двадцать лет. Я не первый раз ссорюсь с конкурентом. Это не повод топить людей в реке.
— Вы не злились на него больше?
Купец помолчал.
— Злился. Он мне сильно насолил. Но ещё пять минут назад я читал про Трапани в газете и думал о своём. Вот вам моё состояние духа.
В дверь постучали. Вошёл хозяин с подносом и тут же исчез.
— Один вопрос, — сказал Кречетов. — Часы у вас с собой?
Сальников удивлённо полез в жилетный карман. Вытащил серебряные, на длинной цепочке, швейцарские.
— Вот.
Кречетов встал.
— Благодарю за беседу.
На выходе из трактира Авдеев тихо сказал:
— Павел Николаевич, пока вы разговаривали, мне тут передали. Письмоводитель от исправника.
Кречетов взял конверт. Внутри была записка на двух строчках: дело об утопленнике предлагалось квалифицировать как несчастный случай. Господин Поройков выражал надежду на «разумное взаимопонимание».
— Что ответить? — спросил Авдеев.
— Ничего.
Часть третья. Бухгалтерские книги
Следующим утром Кречетов приехал к складу до открытия. Барсуков явился через четверть часа, увидел стоящего у ворот следователя и остановился на полшага.
— Хочу посмотреть бухгалтерию, — сказал Кречетов.
— На каком основании?
— На том, что убит человек.
Барсуков провёл его в контору без лишних слов. Книги лежали в шкафу, аккуратно, за три последних года. Кречетов не был специалистом по коммерческой бухгалтерии, но умел смотреть на цифры. Это умение привил ему старый петербургский служащий Левин, при котором он начинал: «Деньги всегда что-то рассказывают. Надо уметь слушать».
Долги были. Крупные, с июля. Громов занял двенадцать тысяч рублей у некоего «кредитора», обозначенного в книгах одной буквой «П».
— Кто это? — спросил Кречетов.
Барсуков смотрел в окно.
— Не знаю.
— Вы двенадцать лет здесь работаете и не знаете, кто одолжил хозяину двенадцать тысяч рублей?
Приказчик молчал.
— Срок возврата?
— Первое ноября.
До первого ноября оставалось пять недель. И двенадцать тысяч, судя по книгам, у Громова не было.
Кречетов вернулся в суд и сел думать. Авдеев принёс чай и деликатно удалился.
Итак. Громова убили ночью, у своего склада. Часы пропали. На него грозился Сальников, у которого было алиби. Вдова спала отдельно и вела себя слишком спокойно. Исправник хочет закрыть дело. Есть долг в двенадцать тысяч рублей некоему «П» со сроком в пять недель.
Кречетов выписал это на листе и смотрел на него.
Потом встал, взял шинель и вышел.
Вера Тихоновна открыла ему сама. На этот раз платье было то же чёрное, но волосы убраны иначе, тщательнее. За прошедшие сутки она стала как будто чуть собраннее.
— Снова вы, — сказала она без удивления.
— Двенадцать тысяч рублей, — сказал Кречетов. — «П». Кто это?
Она закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Пройдёмте в кабинет.
Кабинет мужа был на первом этаже, с видом во двор. Письменный стол, полки с папками, портрет государя на стене. Вера Тихоновна встала у окна и долго смотрела на яблони во дворе.
— Пётр Модестович Поройков, — сказала она наконец.
Кречетов не сразу понял. Потом понял.
— Брат исправника?
— Он сам. Поройков и есть исправник. Пётр Модестович. Он давно ссужает под проценты. Не официально. Через подставных людей.
— Громов знал, у кого берёт?
— Сначала нет. Узнал в августе. И тогда... — Она сжала пальцы на подоконнике. — Тогда они поссорились. Никодим сказал, что не будет возвращать деньги человеку, который живёт со взяток и серой коммерцией. Поройков пригрозил. Никодим написал жалобу в губернию.
— Жалоба ушла?
— Не знаю. Он мне не говорил всего.
Кречетов смотрел на неё.
— Почему вы молчали вчера?
Вера Тихоновна повернулась к нему. Глаза у неё были серые, прямые.
— Потому что боялась. У Поройкова здесь власть. Городовые его. Судебный чиновник был его. — Пауза. — Вы приехали новый. Я не знала, чей вы.
— Ничей, — сказал Кречетов.
Она долго смотрела на него.
— Вот и хорошо.
Часть четвёртая. Разговор у реки
Кречетов не пошёл к Поройкову сразу. Он вернулся в суд, написал два письма: одно в губернскую прокуратуру, второе лично прокурору Горелову, с которым когда-то учился. Запечатал оба, отдал Авдееву с наказом отправить первым же экипажем.
— С этим не медлить, — сказал он.
Авдеев взял конверты с видом человека, который понимает, что именно в них лежит.
— Понял, Павел Николаевич.
Потом Кречетов надел шинель и пошёл к реке.
Было уже под вечер, холодало. Малоречка блестела тускло, как старое серебро. На берегу, там, где нашли Громова, ещё были следы: примятая трава, след от сапога в глине. Городовые не особо берегли место.
Он стоял и думал. Сальников оказался непричастным: это Кречетов понял ещё в трактире. Человек, который убил, знал о двенадцати тысячах рублей. Знал, что Громов написал жалобу. И знал, что Громов вечером ходит к складу: у купцов есть такая привычка, проверять перед ночью. Барсуков говорил, что хозяин часто приходил к вечеру сам.
— Господин Кречетов.
Он обернулся.
Поройков стоял в десяти шагах, один, в штатском пальто. Без ордена, без мундира. Это само по себе говорило о многом.
— Вечерняя прогулка? — спросил исправник.
— Думаю.
— Хорошее место для мыслей. — Поройков подошёл ближе. — Я знаю, что вы написали в губернию.
— Не знаете.
— Авдеев мне сказал. Через час после вашей просьбы.
Кречетов посмотрел на реку.
— Авдеев двенадцать лет при Звягине служил, — сказал он. — Понятно.
— Вы умный человек, Павел Николаевич. — Поройков говорил тихо, почти дружески. — Вы приехали из Петербурга с долгами и без связей. У вас впереди карьера, которая может пойти по-разному.
— Дальше не надо, — сказал Кречетов.
— Я просто хочу, чтобы вы понимали.
— Я понимаю. — Он наконец повернулся к исправнику. — Я понимаю, что Громов взял у вас деньги под проценты, узнал, кто вы такой, и написал жалобу. Я понимаю, что после этого он оказался в реке. Я понимаю, что вы хотели бы, чтобы я этого не понимал.
Поройков молчал.
— Письма ушли ещё утром, — добавил Кречетов. — Не через Авдеева.
Поройков взяли через двенадцать дней, когда из губернии приехал следователь по особым делам с двумя жандармами. К тому времени Кречетов уже допросил ещё четырёх человек, нашёл перчатку в камышах в ста шагах от места убийства и установил, что Поройков в ту ночь выходил из дому около половины десятого.
Свидетелем оказался сторож при соседнем складе, глухой на одно ухо старик, который поэтому особо внимательно смотрел по сторонам.
Барсуков дал показания сразу, как только увидел жандармов. Оказалось, что именно он сообщил Поройкову о жалобе Громова: исправник платил ему за сведения три рубля в месяц.
Часы нашли у Поройкова в ящике стола. Он объяснил это плохо.
В день отъезда губернского следователя Кречетов пришёл к Вере Тихоновне Громовой.
— Дело передаётся в губернскую палату, — сказал он. — Вас вызовут как свидетеля. Это будет неприятно, но недолго.
— Я понимаю. — Она разлила чай. Руки не дрожали. — Благодарю вас.
— Не за что.
— За что. — Она подняла на него взгляд. — Вы могли закрыть дело. Вам бы это не стоило почти ничего.
— Мне бы это стоило кое-что.
Она кивнула. Больше об этом не говорили.
Чай был хороший, с чабрецом. За окном шёл снег, первый в этом году, мелкий и несерьёзный. Яблони во дворе стояли уже совсем голые.
— Вы останетесь в городе? — спросила Вера Тихоновна.
— По всей видимости, да. Дела у Звягина в ужасном состоянии.
Она чуть улыбнулась. Это была первая улыбка за всё их знакомство, и Кречетов отметил, что она ей шла.
— Тогда добро пожаловать в Малый Корень, Павел Николаевич.
Авдеева он не уволил.
Тот сам пришёл на следующее утро и положил на стол прошение об отставке.
— Не надо, — сказал Кречетов.
Авдеев смотрел на него с видом человека, который не понимает.
— Вы двенадцать лет при суде. Знаете всё. — Кречетов взял прошение и убрал в ящик стола. — Я новый человек, мне это нужно. Но второго такого разговора у нас не будет.
Авдеев помолчал.
— Понял, Павел Николаевич.
— Вот и хорошо. Есть чай?
— Сейчас принесу.
Он вышел. Кречетов посмотрел на окно, за которым шёл уже настоящий снег. Малый Корень начинал белеть.
Дела у Звягина были действительно в ужасном состоянии.
Впереди был долгий год.