Лики

Иконописец Прокофий Силин приехал в губернский город в начале июля, когда на центральной улице плавился конский навоз, а мещанки ходили с мокрыми тряпками на затылке. Снял комнату в доме Матвеева на Дворянской — пять рублей в месяц с самоваром по утрам, — расставил образцы по подоконнику и повесил в окне маленькую дощечку с надписью, сделанной углём: «Живопись церковная, иконостасы, поновление образов».

Через три дня к нему зашёл Мокий Семёнович Хренников.

Прокофий сразу угадал купца по сапогам — сафьяновым, аккуратным, совершенно неуместным в такую жару, — и по тому, как тот вошёл: прямо, не оглядываясь, точно давно знал, что здесь и как. Бороду носил русую с сединой, сюртук — тёмно-синий, из хорошего сукна, несмотря на духоту не расстёгнутый. Перекрестился на угол с пустой рамкой — Прокофий ещё не успел повесить образ, — помолчал, потом обернулся.

— Ты, что ли, иконописец?

— Я.

— Работу умеешь делать?

Прокофий показал образцы: Николая Мирликийского в трёх вариантах письма, Богородицу «Утоли мои печали», небольшую «Троицу» по Рублёву. Хренников смотрел долго, не торопясь, как смотрят на товар, цену которому понимают.

— Что ж, годится, — сказал он наконец. — У меня вот какое дело. Часовню при доме строю — не большую, для своих, — хочу Богородицу заказать. Одигитрию. Большую, в полтора аршина.

— Сделаю. Пятнадцать рублей за такую работу.

— Двенадцать.

— Тринадцать пятьдесят. Золото на нимб — отдельно.

Помолчали. На улице кто-то гнал лошадь, слышался стук подков по булыжнику.

— Хорошо, — сказал Хренников. — Только я хочу, чтоб лик был по живому образцу. Не по канону твоему, а с натуры.

Прокофий поднял голову от бумаги, куда записывал условие.

— С натуры?

— С натуры. — Хренников говорил ровно, без смущения. — У меня есть кто. Я пришлю.

— Это необычно, Мокий Семёнович. Иконопись — дело каноническое.

— Я знаю. Двадцать рублей. Золото — отдельно. Только чтоб похоже было. Понял?

Прокофий понял. Записал двадцать рублей.

---

Девицу привели на следующий день, во вторник, в девятом часу утра, когда солнце ещё не успело перейти крышу и в комнате было прохладно. Её звали Дарья. Было ей лет двадцать или двадцать два — Прокофий не умел угадывать возраст у таких лиц, потому что они сбивали с толку своей неопределённостью: ни молодые, ни взрослые, точно застыли на каком-то переходе и не двигались ни туда ни сюда.

Привела её пожилая горничная, которую Прокофий потом узнал как Авдотью Кириловну, хренниковскую ключницу. Сама Авдотья уселась в угол с вязанием и сидела там весь сеанс, как будто вязала стену между Прокофием и Дарьей.

— Сядьте вот здесь, — сказал Прокофий, придвинув стул к окну. — Голову чуть повернуть надо, вот так. Не смотрите на меня, смотрите туда — на крышу.

Дарья села. Одета была хорошо по крестьянским меркам: белая кофточка с кружевом по вороту, тёмная юбка, волосы заплетены и уложены аккуратно. Но руки — Прокофий заметил сразу — руки были рабочие, с короткими ногтями, с чуть потемневшими суставами от уборки.

— Как вас зовут-величают? — спросил он, больше чтобы дать ей привыкнуть к разговору, чем из нужды.

— Дарья Фёдоровна, — ответила она. Голос у неё был ровный, без лишнего.

— Вы служите у Хренниковых давно?

— Три года.

— Понятно.

Он начал делать угольный набросок. Лицо у неё было то, что называют «правильным», — симметричное, с ровными бровями, прямым носом, слегка полными губами. Красота такая, которую легко не заметить, но если заметишь — не можешь понять, как не замечал.

— Вам сказали, для чего это?

— Мокий Семёнович сказали, что образ пишется, — ответила Дарья.

— Образ Богородицы.

Она промолчала.

— Не удивились?

— Нет.

Прокофий провёл линию щеки, остановился.

— Я не должен был этого спрашивать, — сказал он. — Простите.

— Ничего.

За окном кто-то поливал огород из ведра — слышалось ровное журчание воды по пыльной земле. Потом стало совсем тихо, только Авдотья Кириловна щёлкала спицами.

Дарья сидела неподвижно. Очень неподвижно — не с усилием, не напрягаясь, а как будто умела быть неподвижной, умела останавливать себя изнутри. Прокофий видел это у людей, которые привыкли ждать, — у прислуги, у солдат, у монахов. Умение ждать — это особое телесное знание, оно живёт в плечах, в том, как опускается подбородок.

Он работал. Авдотья Кириловна вязала.

Дарья смотрела на крышу.

---

Сеансов было пять. Три — в одну неделю, два — в следующую. Каждый раз Дарью приводила Авдотья Кириловна, каждый раз садилась в угол, каждый раз уводила ровно через час — не позже.

На третьем сеансе Прокофий спросил, глядя не на Дарью, а на доску:

— Вы знаете, что Мокий Семёнович скоро вас замуж выдаёт?

Пауза была небольшая.

— Знаю.

— За кого?

— За Василия Титова. Он у Хренникова в лавке приказчиком.

— Хороший человек?

— Не знаю, — сказала она так же ровно. — Небедный.

Прокофий перешёл к другой части рисунка, к шее.

— Мокий Семёнович, говорят, приданое даёт хорошее.

— Говорят.

— Тридцать рублей, я слышал.

— Сорок. И сундук с вещами.

— Это щедро.

— Щедро, — повторила она.

Голос не переменился. Ни горечи, ни благодарности, ни насмешки — ничего. Просто слово.

Прокофий положил уголь, взял тряпку, протёр ладони.

— Вы не против?

— Чего?

— Замуж.

Она наконец посмотрела на него — первый раз смотрела прямо, не на крышу. У неё были серые глаза, немного темнее, чем он думал, когда работал.

— Вы рисуйте, — сказала она. — Вам платят за это.

Авдотья Кириловна щёлкнула спицами особенно отчётливо. Прокофий взял уголь и нарисовал серые глаза.

---

Хренников пришёл посмотреть работу в четверг, после обеда, — пришёл один, без Авдотьи Кириловны. Прокофий показал доску, на которой лик был уже прописан, но не закончен: позолота нимба ещё не лежала, одежды только намечены.

Купец смотрел долго. Потом провёл пальцем по воздуху над лицом — не касаясь, на расстоянии вершка.

— Похоже, — сказал он.

— Стараюсь, как вы просили.

— Похоже, — повторил он. — Это хорошо.

Он сел на стул у окна — на тот стул, где сидела Дарья. Не мог знать, что это тот стул, но всё равно получилось так. Помолчал. Потом спросил неожиданно:

— Ты женат?

— Нет.

— Отчего?

— Не собрался, — ответил Прокофий.

— Я вот женат двадцать два года, — сказал Хренников. — Марья Осиповна — хорошая женщина. Хозяйка хорошая. Вот.

Он замолчал. Прокофий не стал ничего говорить — когда человек говорит «вот» посередине мысли, это означает, что мысль закончилась не там, где должна.

— Ты православный? — спросил Хренников после паузы.

— Православный.

— Тогда ты понимаешь, что это за образ будет.

— Понимаю.

— Образ Богородицы. Пречистой. Заступницы.

— Да.

— Значит, и она заступница, — сказал Хренников. Это прозвучало тихо, почти про себя, не для Прокофия. — Значит, и она.

Он встал, поправил сюртук, посмотрел ещё раз на доску.

— Делай хорошо. Нимб пошире сделай. Золото у меня есть, я принесу.

И вышел.

Прокофий долго стоял и смотрел в дверь.

---

Венчали Дарью в воскресенье, двадцать третьего июля, в церкви Покрова Богородицы, которая стояла через три квартала от дома Хренникова. Прокофий на венчании не был — незачем было, — но видел свадебный поезд из окна, когда тот возвращался. Три пролётки, в первой жених с невестой. Дарья была в белом платье с кружевной отделкой — не венчальном, а хорошем праздничном, — с фатой, которую ветер чуть трепал. Лица он не разглядел.

Потом Авдотья Кириловна принесла ему расчёт — двадцать три рубля, деньги отсчитаны были точно, в конверте — и добавила от себя:

— Мокий Семёнович велели благодарить.

— Образ готов?

— Образ готов, приняли.

— Довольны?

— Довольны, — сказала Авдотья Кириловна. Потом добавила, немного нехотя, точно сомневалась, говорить ли: — Хорошо написали. Очень похоже.

— Это профессия, — ответил Прокофий.

Авдотья Кириловна ушла. Он пересчитал деньги, положил в ящик стола, сел у окна. На улице было душно; с рынка тянуло запахом подгнивших огурцов и горячего железа — кузнец неподалёку не прекращал работу и в такую жару.

Прокофий посидел немного, потом взял уголь и чистый лист бумаги. Нарисовал по памяти серые глаза. Посмотрел на них. Смял бумагу и выбросил в угол.

---

Часовня при доме Хренниковых была небольшая — десять шагов в ширину, пятнадцать в длину, с маленькими узкими окнами и луковкой наверху, выкрашенной синим. Строили её с весны, к августу закончили. Мастера из Пскова клали кирпич, местный плотник делал иконостас из сосны, золотильщик из Казани приехал на неделю.

Образ Прокофиев повесили в центре, на самое видное место.

Хренников ходил молиться каждое утро в шесть часов. Это знала вся прислуга, и знала потому, что в шесть часов в доме начинали топить самовар специально для хозяина, который после молитвы пил чай в одиночестве, в столовой, читая торговую книгу.

Молился он долго. Иногда четверть часа, иногда больше. Марья Осиповна — тихая, полная женщина с добрым лицом — в часовню не заходила: у неё были свои образа в спальне, она молилась там. Дети — сын Антон, четырнадцати лет, и дочь Глафира, одиннадцати, — в часовню ходили только по воскресеньям, со стеснённым видом, как ходят туда, куда велят идти.

Хренников стоял перед образом и молился.

Лицо Богородицы смотрело на него сверху — немного сверху, как полагается по канону, — с тем выражением, которое Прокофий сумел передать: не скорбным, не суровым, а таким, какое бывает у людей, которые знают больше, чем говорят, и не собираются говорить.

---

В сентябре Дарья пришла убирать часовню.

Это тоже было заведено с самого начала: хозяйка определила порядок уборки, и часовня досталась Дарье — может быть, случайно, может быть, нет. Дарья теперь жила не в людской, а в небольшой квартире во флигеле, вместе с мужем. Василий Титов оказался человеком тихим, непьющим, с белёсыми бровями и манерой смотреть чуть поверх собеседника, когда разговаривал. В хренниковской лавке торговал исправно; хозяин был доволен.

Дарья пришла с тряпкой и ведром. Налила воды, нагретой во дворе солнцем, — ещё в сентябре в этих краях вода в ведре на улице успевала нагреться, если выставить с утра. Вытерла подсвечники, пол, полочку для просфор. Потом подняла голову к образу.

Постояла.

Богородица смотрела с иконы. Лицо было тёмное от лака, чуть поблёскивало в свете из окна. Золотой нимб горел ровно и спокойно.

Дарья смотрела.

Потом взяла тряпку, вытерла киот снизу, где успела накопиться пыль, и пошла к двери.

На пороге остановилась, обернулась ещё раз.

Никто не мог сказать потом, узнала ли она себя. Никто не спрашивал, никто не смотрел. Авдотья Кириловна была в то утро занята — перебирала запасы в кладовой. Марья Осиповна сидела с шитьём в гостиной. Хренников уехал на ярмарку в Нижний ещё в конце августа.

Дарья постояла на пороге. Потом перекрестилась — правильно, по-православному, медленно, — повернулась и ушла.

Часовня осталась чистой. Богородица осталась на месте.

За синей луковкой над крышей ходили облака — крупные, белые, сентябрьские, медленные. Такие облака умеют стоять подолгу, потом уходят внезапно, и небо после них оказывается синее и пустее, чем было до.

---

Хренников вернулся из Нижнего в начале октября, немного раздобревший, с новым бобровым воротником на пальто. Привёз жене кашемировую шаль, детям — городецкую роспись, приказчикам — разговор о ценах на мануфактуру.

В первое же утро пошёл в часовню.

Постоял. Перекрестился трижды. Поклонился.

— Заступница, — сказал он вслух. Он всегда говорил это вслух, когда был один.

Богородица смотрела сверху.

После чая Хренников вызвал Авдотью Кириловну.

— Дарья Фёдоровна как?

— Хорошо, Мокий Семёнович. Живут тихо. Муж не пьёт.

— Тяжелеет?

— Ещё не видно.

— Как только увидишь — скажи мне.

— Скажу.

— Ступай.

Авдотья Кириловна ушла. Хренников допил чай, закрыл торговую книгу. За окном шёл дождь — первый осенний, мелкий, упрямый, из тех, что идут полдня и ничего не меняют.

---

Прокофий Силин к тому времени уже уехал из губернского города. Следующий заказ привёл его в уездный Козлов, потом в Воронеж, потом куда-то ещё по той дороге, которой ходят иконописцы, — от часовни к часовне, от дома к дому, от лика к лику.

Образы он писал хорошо. Люди это замечали и говорили другим. Заказов хватало.

Только иногда, работая над лицом Богородицы по канону — по тому, как положено: миндалевидные глаза, прямой нос, скорбный рот, — он замечал, что рука сама ищет что-то другое. Чуть иной разрез глаза. Чуть иное положение подбородка. Что-то, что не вписывалось в канон, но было — он знал это точно — живее.

Он каждый раз поправлял. Возвращал к канону.

Так и надо.

---

Деревья во дворе хренниковского дома стояли голые уже с ноября. По утрам земля подмерзала, и Дарья, выходя за водой, слышала под ногами лёгкий хруст. Кот, живший при кухне, выходить на двор перестал и сидел у плиты с видом человека, принявшего важное решение.

Дарья носила воду, мыла полы, чистила подсвечники, убирала часовню по пятницам.

Каждый раз, заходя, поднимала голову к образу. Каждый раз стояла немного, прежде чем начать уборку.

Что она думала в эти минуты — неизвестно. Думала ли вообще или просто стояла, как умела стоять: неподвижно, изнутри остановив себя, — этого не знал никто.

Однажды в декабре, когда снег лёг плотно и по двору нельзя было пройти без валенок, к ней в часовню зашла Марья Осиповна — хозяйка. Зашла, видимо, не намеренно — просто двигалась мимо, увидела открытую дверь.

Дарья стояла перед образом, держа тряпку в опущенной руке.

— Убираешь? — спросила Марья Осиповна.

— Убираю, — ответила Дарья.

Хозяйка посмотрела на образ — рассеянно, как смотрят на привычное.

— Красивая икона, — сказала она. — Мокий Семёнович хорошего мастера нашёл.

— Хорошего, — согласилась Дарья.

— Лицо у Богородицы вот особенное, — продолжала Марья Осиповна. — Не такое, как обычно пишут. Живое какое-то. Ты не находишь?

Дарья посмотрела на образ.

— Нахожу, — сказала она.

Марья Осиповна кивнула, потопталась немного и ушла — у неё был свой день, своё шитьё, свой самовар, своя жизнь, которой хватало без лишних вопросов.

Дарья осталась одна.

За стенами часовни падал снег — тихо, как всегда падает снег, которому некуда торопиться. Одна снежинка попала в открытую дверь и медленно опустилась на пол. Растаяла раньше, чем Дарья успела на неё посмотреть.

Она взяла тряпку и начала вытирать подсвечники.

---

Хренников молился каждое утро в шесть часов.

Это продолжалось и зимой, и в следующую весну, и потом ещё — столько лет, сколько стояла часовня. Лик смотрел сверху, нимб горел, свечи горели, — всё шло так, как должно идти.

Однажды весной, уже в апреле, когда снег стаял и во дворе запахло землёй и прошлогодними листьями, Хренников задержался в часовне дольше обычного. Антон, сын, заглянул — сказать, что чай готов, — увидел отца стоящим неподвижно и не вошёл, прикрыл дверь.

Потом рассказывал матери, что отец стоял и смотрел на образ, а образ смотрел на него. И оба молчали.

— Молился, видно, — сказала Марья Осиповна.

— Видно, — согласился Антон.

Больше к этому не возвращались.

---

В мае Дарья родила сына. Назвали Иваном, по деду. Крестили в той же церкви Покрова, где венчали. Крёстным был приказчик из соседней лавки — человек уважаемый, с семьёй, с хорошей репутацией.

Хренников дал в подарок пять рублей серебром.

Это было щедро.

Дарья Фёдоровна поблагодарила через Авдотью Кириловну, как полагается.

Авдотья Кириловна передала.

Хренников принял к сведению.

Жизнь в доме продолжалась своим порядком: торговля, молитва, самовар, приход и уход прислуги, смена сезонов, счета, поставки, письма с ярмарок.

В часовне горели свечи.

Богородица смотрела.