Бразилец Арканжелус из города Диамантины, как и все поэты с колокольными именами в штате Минас-Жерайс в этот час, собирался небословить:
— Вот возьму я перо, да обмакну его в гущу кофейно-черных чернил, да напишу сонет — и обязательно про небо! Нежнейшее небо на потолке в храме нарисовано — всё в облаках и в ангелах! Напишу про такое небо — и тётя Аспазия поймёт: племянник у неё золотой и не пропадёт он в пальмовых дебрях этой жизни…
И Арканжелус принялся рифмовать строчки о небе, пока тесто из кукурузной муки обступало пустую трубу в середине формы для выпечки и жаркая солнечная мякоть покрывалась загорелой корочкой. И рифмовал до тех пор, пока другое тесто, теперь уже из маниоковой муки, ровнёхонько обволакивало начинку из местного сыру, лучшего бразильского сыру, и та запекалась в хлебной утробе к завтраку.
Мог ли типичный поэт из старого Минас-Жерайса думать иначе? И в девятнадцатом веке, и даже в двадцатом книжные белоснежные ангелы Минас-Жерайса летали наперегонки с розовощёкими, в завитках и рюшах, позолоченными облаками Минас-Жерайса в небесной синеве Минас-Жерайса — Минас-Жерайса, чьи стихотворцы хором сочиняли прекрасный небесный сонет…
Это Минас-Жерайс! У его городов примечательные прозвища — Белу-Оризонти («красивый горизонт»), Диамантина («алмазная»), Дивинополис («божественный город»), Ору-Бранку («белое золото»), Ору-Прету («чёрное золото»), Ору-Фину («чистое золото»), Папагаюс («попугаи»), Параизополис («райский город»), Патус-ди-Минас («утки Минаса»), Педра-Азул («голубой камень»), Трес-Корасойнс («три сердца»), Трес-Мариас («три Марии»), Турмалина («турмалин»), Формига («муравей»), Эспера-Фелис («счастливое ожидание»)… То ли бразильского Павла Бажова так призывали, то ли инвентаризацию изобилия проводили: вот, мол, утки и попугаи, вот турмалины и алмазы, вот золото разное, вот три сердца трёх Марий бьются в такт в счастливом ожидании райского города на красивом горизонте. Вот мир, достойный вечности. И людям Минас-Жерайса подобает быть не менее прекрасными — так пусть зазвучат их имена церковными колоколами, пусть вознесутся античными колоннами!
Это бразильский штат, где будущих поэтов нарекали вескими именами. Абеларду, Агрипа, Адалжиза, Анжелика, Алоизиу, Алуизиу, Анелиту, Анибал, Арабела, Араилда, Ареовалду, Аристидес, Арканжелус, Аспазия, Атаулфу, Аусилиадора, Афонсу, Базилина, Демостенес, Деоклидес, Линдолфу, Лусинду, Натерсия, Норалдину, Оресте, Орфеу, Петрониу, Теокриту, Траяну, Турибиу, Энеида, Элоэзиу, Эустакиу… Имя звучало приговором — местным пленникам храмовых облаков не оставалось ничего другого, как оправдывать архитектурные созвучия из собственного свидетельства о рождении и писать сонеты, достойные высокого напутствия. Вообразите, сколько сонетов получилось. Вообразили? Не угадали. Их гораздо, гораздо, гораздо больше (вот бы у меня столько подписчиков в Дзене было!)…
А спустя десятилетия я всё это читала, и порхали в небе венки одинаковых сонетов из Минас-Жерайса — и, какой катрен, какой терцет ни возьми, из румяных облаков выглядывал ангел, и, на какое облако ни взгляни, оно подушкой возлежало на отведённой ему сонетной строке… (А я люблю смотреть на облака, лишь когда они светятся в широком открытом небе. Я люблю их — когда они настоящие! Люблю я и сонеты — когда эту поэтическую форму оправданно предпочли в конкретном случае. И набожность уважаю — но как личный выбор, а не как поэтическое подражание.)
Однажды в ситуацию вмешалось семейство Гимарайнсов. Бернарду Гимарайнс (Bernardo Guimarães, 1825–1884) из города Ору-Прету, автор «Рабыни Изауры», переполошил, перетряхнул стихотворные облака, посмев отказаться от сонетного диктата. И вирши этого чуткого писателя, пусть и не будучи великими, сразу зазвучали оригинальнее и живее (чего, увы, не скажешь о его знаменитом романе, где читателей встречают ядрёные облака старой сонетной закалки — только в прозе).
А его внучатый племянник и земляк Алфонсус де Гимарайнс (Alphonsus de Guimaraens, 1870–1921) даже прибавил к литературным находкам двоюродного деда небанальные поэтические сюжеты. Самым известным его текстом на родине стало стихотворение «Исмалия» — бразильский краткий поэтический аналог драмы Александра Николаевича Островского «Гроза». Сюжет роднит учителей из разных полушарий планеты, недоумевающих, как такое преподавать. Гимарайнс писал, что обезумевшая Исмалия прыгнула в море, а душа её вознеслась к небесам. Но фактически город Мариана, куда он переехал незадолго до написания стихотворения, от океана был далеко (примерно за 400 км), зато там протекала река Рибейран-ду-Карму, причём река золотоносная! Вероятно, на её затекстовом берегу Кабаниха-Аспазия мирно пекла кукурузный пирог и хлебные шарики с сырной начинкой, пока Тихон-Арканжелус небословил очередной сонет, Анибал-Дикой старался вести себя благочестиво, а заезжий Эдуарду-Борис больше интересовался местными приисками, нежели Исмалией. А в тексте — Исмалия просто хотела жить. Жить целостно. Не вышло.
Вот как в 2023 году я перевела это стихотворение:
Однажды вселился в Исмалию бес,
На башню взбежала она.
Луна ей светила с небес,
Из моря — вторая луна.
Окутывал деву полуночный свет,
Ей в грёзе себя не найти —
И небу бросала привет,
И в море хотела сойти.
В безумной душе раздались голоса —
На башне запела она,
И стали близки небеса,
Но так далека глубина!
Мечтала шальная лететь в вышину,
По-ангельски крылья раскрыв.
Желала морскую луну,
Небесной луны не забыв.
И вот распахнулись два белых крыла —
Исмалии дал их Господь.
Душа её в небо взошла,
И в море сошла её плоть.
Оригинал на португальском языке:
ISMÁLIA
Quando Ismália enlouqueceu,
Pôs-se na torre a sonhar...
Viu uma lua no céu,
Viu outra lua no mar.
No sonho em que se perdeu,
Banhou-se toda em luar...
Queria subir ao céu,
Queria descer ao mar...
E, no desvario seu,
Na torre pôs-se a cantar...
Estava perto do céu,
Estava longe do mar...
E como um anjo pendeu
As asas para voar...
Queria a lua do céu,
Queria a lua do mar...
As asas que Deus lhe deu
Ruflaram de par em par...
Sua alma subiu ao céu,
Seu corpo desceu ao mar...
Перевод Татьяны Карпеченко
Tradução: Tatiana Karpechenko
Составители вопросов экзамена ENEM (это бразильский аналог ЕГЭ) сосредоточиваются скорее на формальной стороне произведения (благо оно символистское и антитезы в нем налицо), чем на предполагаемом социальном портрете Исмалии. Та, хоть и белая кость, не могла ни золотом воспользоваться, ни свободно колесить по Бразилии (как колесила недостаточно благородная Изаура, придуманная другим Гимарайнсом)… Но кое-что смогла и Исмалия — она наконец сумела увидеть отражение луны в воде. Благодаря этому Алфонсус де Гимарайнс превзошёл всех предшествующих окрестных стихотворцев, зачарованных стереотипными небесами настолько, что даже рассыпанные под ногами золото и алмазы Минас-Жерайса не могли заставить небословящих пристально взглянуть вниз. Поэт совершил оптический переворот!
Увы, он не догадался дать девушке в руки кисти и краски, а предпочёл лениво смахнуть ее в воду. Однако его самого модернисты с парохода современности сбрасывать не стали, пощадили. Да, для нас звучит странно: бразильского символиста тамошние модернисты, даже признавая его талант, оставили за рамками своего междусобойчика. Ведь в русской литературе символизм — это часть модернизма, и, допустим, символист Александр Блок — модернист…
Модернист Мариу де Андраде (Mário de Andrade, 1893–1945) «Грозу» Островского вряд ли читал, а потому не делал заявлений о сюжетной вторичности текста Алфонсуса де Гимарайнса, но в целом находил творчество этого символиста оригинальным — да и просто любил. И из своего Сан-Паулу стремился в Минас-Жерайс — отчасти благодаря тому, что это родина автора «Исмалии», не менее нервного, чем и он сам. Да, этот идеолог модернизма — единственный в моей подборке писателей, кто родился не в Минас-Жерайсе. Зато он много писал об этих краях — и даже по-своему о них небословил, например: «…Гамак там, выше,/Неаккуратный в отвесных реет рогожах,/В объятиях винных у ночи…», «…Маковки на спор с архитектурой и историей/Торчали, топорщились, таращились, тщились…» (перевод Татьяны Карпеченко, то есть мой. — Прим. авт.) и т.д. Правда, особой любви к Минас-Жерайсу он не испытывал, выражался с подковырками, ядовито, но всегда проявлял поэтическую зоркость — а потому и угодил ко мне в перечень.
Встреча с Мариу де Андраде была судьбоносной для глыбы бразильской поэзии — Карлуса Друмона де Андраде (Carlos Drummond de Andrade, 1902–1987): при такой поддержке тот стал увереннее называть вещи своими именами: выпустил журнал под названием «Тот самый журнал», книгу стихотворений «Несколько стихотворений»… Мне нравится такой юмор. Родом Друмон был из города Итабиры — есть в Минас-Жерайсе и города с индейскими названиями. А индейские названия не так давят на человека, как вышеперечисленные. С языка индейцев тупи Итабира переводится как «воздвигнутые камни». Ну наконец-то. Земное имя — и без претензии на исключительность. Честное и точное. Что ж, поэтическая глыба Минас-Жерайса и всея Бразилии прославилась, в частности, своими стихами о камне на дороге — а всего Друмон написал более двух десятков сборников поэзии.
И небословил он крайне оригинально. Небо в его стихотворениях то зелёное, то грустное, то переформулируемое солнцем, то он руку небу целует, то вспоминает, как его оглохший дедушка хотел слушать птиц, нарисованных на небе церковного свода… А то говорит, что в доме тоже есть небо.
И в эту минуту Друмон напоминает мне Аделию Праду (Adélia Prado, р. в 1935 г. в городе Дивинополисе), которая по своей литературной манере порой кажется мне, в свою очередь, Друмоном в юбке. Но конечно, в её поэзии больше телесности, быта и декларируемой веры. Фасоль, платье, таз с водой, чистка рыбы ночью, кожура апельсинов, живот, велосипед — вот что намешано у неё в стихах. Прямо в контексте повседневности поэтесса часто упоминает Бога — в отрыве от небесного пейзажа. И небословит Аделия Праду просто. Например, пишет, что она на облака смотрит. А есть у неё и образы, вроде бы привычные католикам, — но одновременно (что важно!) необычные: «Багряный отсвет/за холмами — /странная мысль родилась:/будто Дева Мария/наш мир прижимает к груди/и бродит с ним меж розовых кустов». Это стихотворение «Небесный знак» — перевёл его, как и всю её книгу «Здесь, так далеко», Илья Оганджанов при участии Астьера Базилио.
На презентации сборника Аделии Праду прозвучали слова, что она великая поэтесса. В одном из произведений она заявила, что пишет стихи, «чтобы оплакать те мелочи, что так дороги смертным», — вот, наверное, почему её назвали великой, думаю я.
Кто-то скажет: что особенного в том, чтобы описывать то, что видишь? И тогда я вспоминаю, какую инерцию читательского восприятия приходится преодолевать поэтам Минас-Жерайса до сих пор. Да, их имена становятся всё проще — уже не матрона Корнелия, а просто Аделия (для бразильского уха разница есть), они пишут всё свободнее… Но многие читатели из этого консервативного края до сих пор в заложниках у старых сонетов, набитых штампами про облака и ангелов. В среде ревнителей традиции такое считается эталоном искусства, красотой, настоящей поэзией, хорошим тоном, признаком образованности автора. Пробиться через эту глазурь — задача не для слабонервных. Именно поэтому каждый пишущий человек в Минас-Жерайсе, кто рискнул смотреть не в небо, а под ноги (или — не только в небо, а ещё и под ноги), нет-нет да и покажется носителем особого, дефицитного зрения.
Хорошо, что Аделия Праду далеко не единственный зоркий литератор в густонаселённом литературном мире современного Минас-Жерайса. В писательской столице Бразилии, Белу-Оризонти, долгое время жил тамошний Гиляровский — Рожериу Миранзелу (Rogério Miranzelo, р. в 1961 г. в городе Алфенасе), который в хронике «Краткое содержание истории» пишет: «Дух Минас-Жерайса овевает задворки бара, там, где короткая тропка воскрешает суть наших захолустных мечтаний. Ясное дело, переулок меньше Луны; однако его утоптанная земля куда красивее лунной поверхности» (перевод Татьяны Карпеченко, то есть мой. — Прим. авт.). А я читаю — и думаю: вот внимательный писатель, потому что не только в небо, но и под ноги посмотрел. Полагаю, в одной этой фразе он блеснул ничуть не хуже Праду.
Текст вышел длинный — вы, наверное, проголодались. И вас наверняка гложет вопрос, что конкретно испекла Арканжелусу тетушка Аспазия.
Это был бразильский хлеб из кукурузной муки (broa de fubá), кухня штата Минас-Обжирайс Минас-Жерайс.
Ингредиенты: 2 яйца, чашка растительного масла, 2 чашки молока, 2 чашки сахара, щепотка соли, 2 чашки обычной муки, 1,5 чашки кукурузной муки, разрыхлитель (либо сода и уксус), чайная ложка семян фенхеля. По желанию — кокосовая стружка и тёртый сыр.
Приготовление: взбить миксером всё вышеперечисленное, кроме фенхеля и разрыхлителя, которые добавить далее — и ложкой перемешать с остальным тестом. Выпекать этот хлеб нужно в форме с отверстием примерно 40–50 минут. Он получается сладким, солнечным внутри, с тонкой хрустящей корочкой индейского цвета. Подают к кофе.
А маниоковой муки для хлебных шариков с сыром у меня нет.
Татьяна Карпеченко
Tatiana Karpechenko
2026
Telegram: https://t.me/tradutora_pt_ru
VK: https://vk.com/tatianakarpechenko
YouTube: https://www.youtube.com/@tatianakarpechenko
Вам будет интересно: