Нянечка давно уже не плакала. Она делала свою работу. Делала упорно, зло, целеустремленно. Она видела и понимала - молодую маму жрет дистрофия. Но она видела многое. Подумаешь, дистрофия, плевать на эту дистрофию! Да за ради этой девчушки она перед коровищей снабженца гопак плясать будет, а молоко для младенца достанет. Костьми ляжет, на стену залезет, а достанет!
Нина кормила Георгия, как вскармливал народ свою победу, из ничего, из последних сил, с надеждой и верой в будущее! Нина еще не знала, что мама, лежавшая на ледяной кухонной плите, давно уже отошла в иной мир. Мамы у Нины больше нет. Да и пусть не знает. Незнание порой - высшая милость. Зато вечером в госпиталь прибежала (прибежала - очень громко сказано) подружка Светочка, однокашница, веселушка, толстушка (бывшая толстушка), заводила, родная душа.
Светочку едва отпустили - девушки-дружинницы были на казарменном положении. И отпустили ради того, чтобы та доставила письмо с фронта адресату. В квартире никого живого. Нину в родилку увезли. А письмо от Василия! Вот подарок на рождение ребёночка! Вот какой сказочный подарок!
«Дорогая жена моя Нина! Шлю тебе привет с ......... фронта. Дорогая жена передаю что жив и относительно здоров! Дорогая Нина скажи как ты живешь и все ли хорошо с едой. Думаю что не все потому что знаю как страдает Ленинград! Мы бьем фашиста яростно и злобно!
Дорогая Нинушка моя любовь и моя жаль! Не могу без тебя и сердце мое плачет как ты там. Любовь моя к тебе не пройдет вовек и мой тебе приказ добирайся в деревню всеми правдами! Маше я отписал и она всячески тебя ожидает и тоскует! Шли привет родителям и поклон от меня моя незабвенная Нинушка моя радость и горлинка моя дорогая зернышко мое любимое! А фашиста мы побьем так и знай и не волнуйся что меня убьют. Меня не убьют вовек и никогда потому что я тебя люблю. Передай всему Ленинграду что мы яростно сражаемся за родину и никому ее не отдадим. Девочка моя крошечка как ты там моя головочка? Целую тебя крепко крепко и наказываю все равно добирайся до деревни первыми поездами как хочешь надо чтобы ты обязательно выжила! Крепко целую маму Фаину Георгиевну и батюшку Анатолия Степановича. Целую тебя в глазки, люблю твой верный супруг Василий Самсонов.»
- Ну... чего? - Светочка даже рот приоткрыла от нетерпения.
Нина устало провела ладонью по вспотевшему лбу.
- Ошибок наделал, ужас. Неуч, - она улыбалась счастливо.
На груди закопошилось что-то живое - Светочка с визгом отпрыгнула.
- Ай, мамочки. Что там у тебя?
Нина отодвинула одеяло, пуховый платок - крохотный Георгий ворочался, кряхтел и попискивал.
Светочка смотрела на него, как на великое чудо.
- Господи, махонький какой! Как куколка!
Она вытерла слезы, вытащила из-за пазухи кулек.
- Мы, девушки-дружинницы, от всей души поздравляем тебя с рождением нового советского гражданина великой страны! Вот, значит. Поздравляем и дарим тебе подарок!
В кульке было собрано 5 сухариков, три соевых батончика, пакетик с сушеным картофелем и невиданное диво, банка сгущеного молока! Где его девчонки раздобыли, неизвестно. Нина с огромным усилием отодвинула от себя подарок.
- Светочка, милая, добреди до дома. Маме отдай. Она такая плохая...
Светочка врала напропалую:
- Маме твоей мы уже вручили пищевой паек, карточки пока не отоварили, завтра отоварим. Ты не волнуйся и корми ребенка, и сама ешь! У тебя муж живой. А муж твой - молодой и красивый, вернется, на твои мослы посмотрит и... все у него упадет!
Прости, я не хотела, - виновато пробормотала Светочка.
Нина улыбалась. Она вовсе не обижалась на Светочку за «свои мослы». Она теперь имела наиглавнейшую в своей жизни цель: выбраться из Ленинграда «всеми правдами» - как приказал Вася. Выбраться самой, вытащить Гошку и маму. В деревне выжить легче. Деревня в тылу. Да. Васенька абсолютно прав...
Ниночка чудом выбралась из Ленинграда. Видимо, кто-то очень хотел, чтобы ветвь Самсоновых не оборвалась. По ледяной Ладоге доехали благополучно - избежали бомбежек и провалов под лед. Гошку Нина закутала, укутала, как матрешку, и всё боялась потерять сына, боялась, что он выскользнет из одеял и платков, как кутенок.
В Кобоне Нину подкормили немножко, дали молока для ребёнка. Согрели обоих у печки - Гоша совсем синий был. Видавшие виды санинструкторы прятали слезы - до чего страшен был этот младенчик, так непохожий на обычных грудничков. Трескучие морозы и ладожские ветра вот-вот добили бы малыша, но Васина кровь воистину была горячей, сильной кровью - так просто Гоша стихии не дался - голодуху выстоял, неужели ему гневливые ветры не по силам?
В Нину будто вторую жизнь вдохнули - она шла напролом, забыв о поносе, слабости и смертной тоске. Маленькая, слабенькая, говорите? Ерунда это все! Маленькая и слабенькая, почти мертвая уже, но душевная сила все одолела! Нина добралась до родной деревне мужа, где Маша встретила ее, буквально на руки приняла!
Маша, высохшая, постаревшая, с натруженным, кровоточившим нутром, загрузила Нину в санки и потащила домой, к горячей печи, натопленной до того щедро, что стекла окошек плакали и мироточили, словно святые образа.
Она раздевала ребенка, как капусту, сорок одежек и все без застежек. Внутри - ядрышко, синенькое, морщинистое, прозрачное - каждая жилочка видна. А жилочки голубенькие, и на тоненьких веках - голубенькие жилочки, и родничок никак не зарастает. И пальчики, пальчики, Господи ты боже мой...
Маша сжала зубы, чтобы ни один вздох, не то, что вой, не прорвались наружу. Все одеяла и тряпки, и тряпочки, бросила в кипяток, да на печь - с щелоком кипятить. В чане развела теплой водицы с чередой, простынь подвесила, чтобы ребеночек в этой простынке плавал, аки в люльке.
Ай, люли мои люли, молочко, да кисели
Спят коровки в хлевушке, дам им мягка хлебушка
Спят курятки на шесте, спят кошатки в коробке
Коники во дворике, заиньки на холмике
Цыпляточки в корзинке, а Васенька - в зыбке...
Маша купала Георгия, напевая старую колыбельную, которую когда-то пела любимому Васеньке. Гоша вздрагивал страшненьким тельцем, дергал палочками-ручками и таращил глазки.
«Вот он уже и глазками водит, скоро, наверное, окрепнет и загулит. Здесь в деревне, тоже не сладко. Но здесь смерть не так близко трется о человеческие души и тела» - думала Нина. Исхудавшая Маша казалась ей большой, здоровой и даже румяной. Это было иллюзией - Нина это прекрасно понимала. Ей до смерти хотелось, чтобы Маша взяла и её в свои большие руки, взяла и так же, как и Гошу, искупала в теплой воде чана. А Нина спала бы и ни о чем больше не думала.
Зыбку Маша подвесила чуть ли не под самым потолком, подальше от ледяного холода, идущего от пола. Накормив младенца, который уснул беззвучно, Маша отнесла Нину в горячую баню, где обмыла молодую женщину в пяти водах. Лыко для помывки было мягким, почти невесомым, но даже им Марья боялась исцарапать, искалечить насквозь промерзшую, с кровяными коростами голодного поноса, кожу Нины.
Лежала Нина на сене, распаренном до состояния пуха, и лежать ей было все равно больно. Кое-как управившись, отнесла невестку в дом, уложила на кровать. Едва переведя дух, вынула из печи ржаные галушки, теплые, выложила в обливную миску, и с ложечки, помаленьку, принялась кормить Нину. Та ела плохо и просила дать ей поспать хоть немножечко, при этом долго извинялась, дурешка.
Маша отстала от измученной женщины, села на лавку, чутко прислушиваясь к дыханию спасенных ленинградцев. Только теперь она смогла дать волю слезам. И слезы лились, лились, а все никак не могли остановиться. И это она себя жалеет? И это ей живётся тяжко? Ой, грех, грех, грех какой! Как хорошо, что не порешила козу свою - сколь на нее покушалась! Не порешила, прокормит блокадников. А не прокормит - председателя за горло ухватит - пусть выделяет для Нины и Георгия провиант. Много им, сердешным, надо? Пусть, пусть, кровопивец, выделяет!
Ночью закряхтел в люльке ребенок. Марья пробралась к нему, сунула рожок с молоком. Ей не сложно, пусть Ниночка спит. Ей много спать надо. Она качала мальчика, обдувала теплым дыханием его крошечные, без ноготков пальчики, уже беззаветно любя его, как может любить только родная мать.
Нина не шевелилась. И не дышала. Нины больше не было на этом свете.
Анна Лебедева