Аня Самсонова плакала. Слезы лились и лились, и никак не желали останавливаться. Если бы кто-нибудь спросил, отчего у этой милой, улыбчивой сударыни глаза на мокром месте, то она бы не выдержала и выпалила горькую правду: «Нет счастья»
А счастья так хотелось. Не такого киношного, ослепительного и лучезарного, отдающего пластиком счастья, которое любят показывать в мелодрамах, а о простого, женского, теплого и пушистого. И все как-то у Ани с этим женским счастьем не срасталось. Она уже и ждать устала, и надеяться устала, перегорела. Дело катилось к сорока, и на горизонте замаячила перспектива остаться «при разбитом корыте». Что там, после сорока лет – думать не хотелось. Ничего хорошего, как бы не хорохорились её ухоженные, подтянутые, со вкусом одетые незамужние ровесницы – интернет был переполнен незамужними и подтянутыми.
Они демонстрировали свою успешность и независимость. Они бравировали своим одиночеством. Кофейные чашки на подносе красиво смотрелись на брендовом постельном белье. Нечаянно брошенная орхидея рядом. Её целует утренний луч, падающий из окна с видом на небо мегаполиса. Небрежно спутанные волосы прически, над которой три часа корпела парикмахерша. Гладкая (мне уже сорок, но посмотрите, посмотрите – шелк) кожа голого плеча. Стройные ноги. Атлас ночной сорочки. Скользящий, с поволокой, дымчатый взгляд, который не может, не может, не может скрыть разочарование, боль и страх женского одиночества…
Анна разглядывала фотографии, разглядывала, анализировала и приходила к выводу – все это ерунда на постном масле. Женщины устроены так: им необходимо заботиться и любить. Иначе амба всей женской природе. Все эти красивости с одинокими постелями и брендовым бельем – нужны. Но на время. А для того, чтобы жить, чашечки кофе и отражения дымчатого, туманного взгляда в зеркале – недостаточно.
И нечего обманывать себя: для счастья человеку нужен человек. А еще нужно, чтобы у этих двоих были общие дети. Не отдельный ребеночек «для себя», а общий, долгожданный, желанный, родной…
Анна знает. Анна чувствует. Её замужние подруги так часто жаловались на беспокойство, нервы, ругань с мужьями, мечтали об отдыхе и открыто завидовали Анне, но зависть эта была похожа на жалость. Плохо прикрытое сочувствие. Ее замужние подруги были счастливы, хотя совсем, наверное, не догадывались об этом. Или просто боялись сглазить свое счастье, клуши!
Еще до тридцати лет Анна упивалась свободой и смеялась над семейными клушами. Что они видят? Пеленки, сопли, скандалы. Другое дело – она. Хочешь – конфеты ешь, хочешь – халву. Хочешь – спи до обеда. Хочешь, гуляй до трёх ночи и ни перед кем не отчитывайся, где, да с кем. Анна влюблялась и разлюблялась по сто раз на дню, была легка, как пушинка, и выглядела младше своих лет. Мужчин было много. Разных. И ни с одним не хотелось остаться навечно.
« А зачем?» - думала она тогда. Хватает опыта женских поколений Аниной многострадальной семьи. Ни одна из клана Самсоновых не жила по-человечески. У каждой – беда, проклятье, рок, божье наказание и тому подобные обстоятельства начиная с прапрабабки и заканчивая Аниной мамой.
Родоначальница древа Самсоновых была обыкновенной крепостной девкой, выданной замуж по указанию деловитой помещицы. Чудная помещица была: беленьких невест выдавала за светловолосых женихов, рыжих – за рыжих, брюнеток – за брюнеток. Раз в год соберет на поляне хоровод наряженной молодежи, посмотрит на натужные (от страху перед барынькой) «горелки», прослезится от сладких воспоминаний младой юности своей, а потом, не церемонясь, разобьет пары на такие, как ей угодно. И плевать ей, что Марья Вахрушева сговорилась с Ванькой Головиным, а Сережка Самсонов страдает по Клавдюле Горшковой. Она отсортирует по личному вкусу: рыжуху Таньку Герасимову всучит Ваньке, а его Марусю отдаст Сережке Самсонову. Да начхать ей на Клавкины горькие слезы. Клавка «чёрненька» - пускай идет к угрюмому вдовцу Григорию, его выводок от покойной жёнки растит.
Можно себе представить, что за любовь была у Марьи с Сергеем. И представлять не хочется. Факт налицо: семейная жизнь недолго длилась. Марья скоропостижно отдала Богу душу в один из пасхальных дней на третьем году супружества. Осиротел сынок Андрей. В переписной книге того времени причина смерти Марьи указана скромно, стыдливо: побои от лихих людей.
Ну да, ну да. Так все и поверили в этих «лихих». А если сопоставить записи в амбарной книге помещицы, то там и видно убытки в виде потери дворовой бабы, избитой собственным мужиком до смерти, за что был тот мужик наказан двадцаткой «горячих» на конюшне, да после прощен, ибо слыл мужик знатным конюхом по всей округе. После порки на него была наложена строгая епитьимья с содержанием на хлебе и воде.
Сергей прожил сто два года. В последние пятьдесят лет жизни своей, он, получив вольную, жил своим умом, так как очень понимал лошадей и умел их лечить. Говорили, деньжата имел: справил Андрею хороший дом и двор, а остальные отдал церкви на помин души убиенной рабы Божьей Марьи. Еще говорили: раскаивался Самсонов сильно. Жалел покойную и клял себя грешного за буйный характер. Клавдюлю забыть не мог, и тосковал по ней всю жизнь. С Клавдюлей, Слава Богу, все благополучно – она притерпелась как-то к вдовому мужику, воспитала его детей, да еще своих троих родила. Прожила хорошую жизнь, в достатке. После смерти мужа получила мельницу, которая перешла старшему сыну, толковому и дельному Егору.
На работников тратиться не нужно было – дети женились, плодились, размножались, основав целую деревню, богатую, сытую, трудовую. Вот в эту семью и отправил сватов коновал Сергей. Очень ему хотелось женить Андрея на средней мельниковой дочери Настасье.
Клавдия не препятствовала браку. Ну а что – Самсоновы нищенствовать приёмной дочери не дадут. Пока готовились к свадьбе, запланированной в мясоед, Сергей не раз и не два предлагал вдове сойтись хоть на старости лет. Правда, Клавдия отказалась. Отказалась прям по Пушкину: я другому отдана и буду век ему верна. Даже после смерти. Вот и вся любовь. Надеялись, что у детей все сладится по-человечески. Теперь вольные люди, чего уж. Теперь не по масти, а для жизни друг друга выбирают.
Лукавили, конечно. Женились не по своей воле. И если барин теперь приказать не мог, так зато родители держали ухо востро. Так-то рассудить – правильно делали. Молодым дай волю, так навыбирают себе, не подумавши, а потом по миру пойдут. Клавдия за Григория помещице зело благодарна была. Жизнь прожита за мужниной широкой спиной в покое и довольствии, в честном труде и божьем страхе. Покойную Марью, избитую «лихими» людьми, осуждала. Чего страдала, дура? Ванька Головин – горькая пьянь подзаборная. Чего с Серегой не жилось? Про то, что не Марье, а Сереге с ней не жилось, Клавдия думать не желала. А потому всем остальным деткам вольничать не давала и тщательно отбирала для них достойные партии.
Андрей был идеальной кандидатурой. И здоров, и при хозяйстве, и у отца накопления имеются. Конечно, мучил страх: а вдруг в батю сердцем жесток, и Настю примется колотить. Но… Детки, хоть и любимые, да не очень родные. Мачеха из Клавдии вышла добрая, но не матушка родная. Авось, стерпится – слюбится, все лучше, чем в девках прозябать или на паперти милостыню просить за пьяницей каким-нибудь.
Так Настя стала Самсоновой. Своя воля, не своя – выдали замуж – живи, рожай, почитай супруга и не раскрывай рот, пока не разрешат. Свёкр был к ней ровен. К тому времени набожный, следил, чтобы Андрей Настю не обижал, а воспитывал с любовью и пониманием. Уж им-то, обоим без матерей родных по малолетству оставшимся, друг за дружку крепко держаться надо.
Не вышло. Андрюха обладал крученым характером. Ему бы жену сильную, волевую, чтобы палец в рот не клади, чтобы воевать с мужем не боялась и себя в обиду не давала. А Настя оказалась мягкой, пугливой, излишне податливой. Слова поперек не услышишь. Андрюхе скучно. Он, дурак неблагодарный, всю жизнь над супругой измывался. Под тридцать лет заматерел, большую силу взял, отца не почитал, а уж про жену и говорить нечего. Морил её голодом. Специально, шутки ради. Хулил и поносил. Змей, в общем, уродец.
Насте бы взять сковородник, да по башке такого мужа звездануть разок, чтобы в себя пришел. А та плачет, молится Богу, да Богоматери, в церкви на исповеди не жалуется. Вбила в себе голову, что через мужа с ней Господь разговаривает, мол, так легче смирение стяжать. Вот и стяжала, пока не заболела и не умерла. Наверное, в раю теперь, коли так старалась. Андрей Настю похоронил, да и забыл про неё через неделю. Всю жизнь по вдовам и солдаткам шастал, горя не зная.
Анна Лебедева