Юная практикантка, познакомившись с учениками, возвращалась домой окрыленная. Правильно она поступила! Правильно она маму и папу не послушалась! Столько ума и смекалки в этих голубых, серых и карих ребячьих глазёнках! Какие они любознательные, живые! Прекрасные ребята!
И наставница, Лидия Михайловна, пожилая (аж тридцать лет) женщина, очень Нине понравилась. И директор школы, Сергей Петрович, (тоже старенький, аж сорок пять лет) Нине понравился. И сама школа, деревянная, чистенькая, новенькая, светлая, с крашеными наличниками - очень Нине понравилась.
А как на Ниночку все смотрели? Восхищенно! Конечно, надо гордиться городом, из которого она приехала! Город Ленина! Город Великой Революции. Город Авроры! Ниночка обязательно будет много рассказывать детям о своём любимом городе! И стихи будет читать! Да! А еще она сама обязательно посетит всех, всех пап и мам, поговорит с ними, узнает о их нелегком труде и, помимо отличной оценки за практику привезет подробный доклад о колхозной жизни. Это так важно знать каждому ленинградцу! И папе с мамой, кстати, тоже!
Ниночка замечталась, задумалась, витая в облаках, грезя лучезарным будущим, где она возомнила себя настоящей подвижницей, пока... не ткнулась носиком в стену. От стены шел запах махорки и мокрой овчины. Подняла глаза - смотрит - улыбка белозубая. А дальше - глаза лучистые, брови соболиные и кудри, кудри, кудри...
Сам Василий. Во всей красе: в полушубке, в валенках, с гармонью наперевес, и фуражка лихо на затылок заломлена. Вот и добрый молодец пожаловал! Вот и «здрасте вам»!
Ниночка засмущалась, хотя она не такой уж и стеснительной была. Но тут покраснела, горячий жар в лицо ударил, даже снежинки таяли, щек не коснувшись. Она было серьезный вид на себя напустила, да не очень это у Ниночки получилось: глаза распахнула и не может отвести взгляда от прекрасного царевича-королевича. А уж царевич-королевич, будто со страниц книги русских сказок сошедший, пока Ниночка глазела на него, все уж и решил! Жена найдена - вот она, единственная и неповторимая!
Как решил? Да просто. Долго ли, умеючи? Храбрость города берет! Первым делом - проводил барышню до дома, где она квартировала. Вторым делом - гармонь развернул. Третьим - утром встретил и до школы проводил. И пошло-поехало. Рукам воли не давал! Сплетням - тоже. Проводит, чинно удалится, чтобы все видели. И так две недели кряду, чтобы Ниночка привыкла.
А уж как она к нему привыкла, да дар речи обрела, так он всю свою наглость растерял, слушал девушку, слушал, не мог наслушаться. Про разные страны, про революцию и капитализм, про войну в Испании, про Ленинград, про Петра Первого, про все, все, все!
К окончанию практики явился Василий не куда-нибудь, а прямо к директору школы. От директора направил стопы к председателю. От председателя - к Маше и Алексею. И, собрав отряд сватов, пошагал к Ниночке. Все так растерялись, все так были потрясены, что сватовство прошло без сучка и задоринки. Никто и пикнуть не успел! А самое главное - Ниночку с Василием расписали и такую свадьбу отгрохали, что по всему району слава об этой свадьбе гремела.
Папу и маму Ниночки было немножко жалко. Они, честно говоря, пребывали в тихом шоке! Но и парень им понравился. Ему бы поучиться - цены такому парню не будет! За учебой вопрос не стоял - председатель райкома лично выдал Василию направление в Ленинградский Сельхозтехникум. Вот пусть Василий в армии отслужит, супруга его подождет, а там - Добро Пожаловать в Ленинград!
Подразумевалось, что Ниночка, как сознательная гражданка, вернётся вместе с мужем в деревню, где будет составлять слой деревенской интеллигенции. Родители Ниночки нервно протирали очки. Но потом к Ниночкиной маме снизошло озарение: армия, разлука, учёба - много воды утечёт. Авось, все как-нибудь рассосётся. Авось, авось...
Ах, какая это была любовь! Образно говоря - союз Венеры и Марса, переплетение женственности с мужественностью, слабости и силы, инь и янь, в конце концов! И красота, красота, красота! Вася готов был носить свою Ниночку на руках круглосуточно. Не было супруга трепетнее, чем Василий. Не было жены счастливее, чем Ниночка.
В Ленинграде на эту пару обращали внимание. Восхищенными взглядами провожали. В деревне радовались за них, и никто, ни один человек не завидовал им чёрной завистью. О Маше и говорить нечего - она мечтала, что Василий после армии уедет в Ленинград, станет большим человеком на радость всем им. А там, глядишь, и про сестру не забудет, что мать ему заменила...
Что было дальше?
Да, да. Сейчас впору всплеснуть руками, да выругаться:
- Да что же это такое, Господи! Да когда русские люди вздохнут спокойно!
Василий ушел в армию 22 апреля. В день рождения Владимира Ильича Ленина. Молодая жена осталась в Ленинграде - родители настояли, мол, дожидаться мужа лучше в городе. Да и учеба, опять же. На носу госэкзамены. Грустно, но такова судьба, жёнам дожидаться солдат. Только они, и Нина, и сам Василий - не знали. КАК долго продлится это ожидание. И предстоит ли влюбленным соединиться вновь? Ровно через два месяца началась страшнейшая в истории человечества война. Будь она проклята вовек!
Стоит ли говорить про тяжесть, упавшую на женские плечи? Маша проводила мужа на фронт. Где-то воевал Василий. Письма не приходили. С Ленинградом связь прервалась. Маша изболелась душой, и боль эта походила на гул телефонных проводов - нескончаемый. Она надеялась, что Ниночке удастся вырваться из оккупированного Ленинграда подальше в тыл, сюда, в реликтовые леса, куда уже долетали фашистские самолеты. Бомбили очень редко - зинитчики перехватывали всякую залетную гадину. Поэтому здесь было относительно спокойно, даже мирно, если не считать каторжных работ, да вечной нехватки всего. Пояса затягивали потуже, рассчитывали запасы, да не знали - на какое время их рассчитывать - фашист пёр и пёр свиньёй, сминая все на своём пути.
А в Ленинграде начался голод, и горожане в большем количестве своем - не отличающиеся крестьянской расторопностью, попросту не сумели этого сделать. Не насушили сухарей, не собрали наволочки грибов, ягод, круп. В чем их винить? Старики, хорошо помнившие петроградскую голодовку, соображали лучше. Многие из тех стариков спасли детей от смерти. Но не все. И не всех. Они делились с соседями последним куском, раздавали еду, они не умели жить по другому.
В семье Ниночки запасливых стариков не было. А тиски голода начали сжиматься все сильнее. Родители уж не знали, как перебросить дочку в деревню, до слез стыдясь этого довоенного жадного и подлого «авось». Теперь деревня зятя казалась им единственным спасением. Бог с ними - уж как-нибудь управятся. Но Нина, кровиночка, девочка их золотая - как ей? Ребеночек ведь будет! Господи, спаси, защити, помилуй нас грешных!
Ниночка, как всякое молодое, полное сил существо, в свою гибель не верила! Не может быть так, чтобы вот она - была, была, и вдруг - бац, и нет её. В животе Ниночки растет малюсенький мальчик. Или девочка растет. А наши бойцы бьют фашиста на всех фронтах! Ведь там, на фронте - Вася! Васечка милый, единственный. Не может быть, чтобы нас били! Все это - подлая провокация. И блокаду снимут, и продовольствием снабжать начнут, и вновь пойдут трамваи!
Ниночка родила сыночка в страшном декабре 41 года. В мёртвом, страшном, ледяном городе. В мёртвом, страшном, роддоме. Ребенок весил два килограмма, и только природная, воистину, отцовская, Васина живучесть, помогла малюсенькому существу, похожему на лягушёнка, дышать.
Ниночку отпаивали хвойными концентратами. Вливали ей белковые суррогатные смеси. Врачи из последних сил держали юную мать, похожую на скелетика, на плаву. Дома, на кухне, прямо на плите, лежала Ниночкина мама. Папы уже не было. Мужчины первыми погибали от холода. Никто не встретил бы Ниночку из роддома. Да и доктора никуда ее не отправляли - выписать мать с младенцем в таком состоянии - подписать собственноручно смертный приговор.
Старенькая нянечка, сама родом из деревни Мелегежская Горка, что под Тихвином, выбившаяся в люди еще в допотопные, царские времена, ныне ссохшаяся и серая, что картофелина, забытая в подполе, поджав тонкие губы, приложила ребёночка к пустой материнской груди.
- Держи его на титьках, девка! На титьках ему будет тепло!
Ниночка безучастно смотрела в потолок. Ей ничего уже неинтересно было. Нянька, вынула из-за пазухи бутылочку с драгоценной смесью соевого молока и грудного, сказала:
- Наше счастье - на пару с тобой жёнка снабженца опросталась. Здоровенная баба, довоенная прям. Упросила её Христа ради нацедить и тебе чуток. Не жадная, дай ей Бог здоровья, коровище, отвалила нам тройной паек. Ну кось, дай-ка, архаровца накормим. Как звать архаровца-то?
Нина скользнула взглядом по жадно сопящему младенцу, крохотному, страшненькому, на человека непохожему.
- Георгий Васильевич.
Нянька крякнула.
- И правильно, и правильно, что Георгий. Георгий победоносец. Как товарищ Жуков. Он у тебя, девка, и орал, как родился, знатно. Полноценно. Как победоносец. Важный мужик. Ты не смотри, что такой лядащий. Лядащие, они, злые. Они еще себя покажут!
Нина впервые за всё это страшное время улыбнулась.
- Васю тоже в детстве рахитиком обзывали.
- Воюет, поди?
Нина кивнула.
- Вот и пусть воюет. У них своя война. У нас - своя. Нам тут повоевать надо знатно. Глянь - заснул. А теперь, золотая моя, на-ко, приложись.
Человеческое молоко, разбавленное соевым, Нина пробовала впервые в жизни. И это молоко, пожертвованное ей и Георгию, было настоящим эликсиром, вытянувшим с того света двоих.