Книготека

Итак, Игорь ей изменяет. Теперь это уже совершенно очевидно. Алина обхватила себя за плечи, словно пытаясь не развалиться, не рассыпаться на части. Черная полоса простиралась впереди бесконечной выжженной пустыней. Конца и края не видать. Ни в личной жизни, ни на работе никакого просвета. — Надо успокоиться, — сказала коллега и лучшая подруга Катя. — В таком состоянии нельзя принимать решений. Как бы дров не наломать. — Успокоиться? — выкрикнула Алина, и Катя посмотрела на дверь кабинета — разговор происходил на работе, их могли услышать...

Анна не помнила, чтобы в квартире когда-нибудь было так тихо. Тишина ощущалась физически, занимала все пространство, не давала свободно повернуться, пройти, сделать глубокий вдох. Хочешь выйти из комнаты — а тебя словно хватают за руки, на ногах висят пудовые гири, так и тянут вниз. В этой тишине часы на кухне тикали слишком громко. Казалось, это даже не часы, а кукушка в лесу отсчитывает твои последние дни. Холодильник вздыхал, как живое больное существо. И лифт за стеной гудел как-то иначе: гулко и одиноко...

Сашу — Александра Петровича Белова — все кругом называли уступчивым. Началось с мамы, и с ее подачи это слово стало звучать как похвала. Еще сидя в песочнице, маленький Саша никогда не жадничал, всегда готов был поделиться своими игрушками и принять в игру всех желающих. Если кто-то отбирал у него машинку, он безропотно отдавал. Если кто-то из малышей ссорился с ним или начинал драться, он просто отходил в сторону. — Уступи, будь умнее. Связываться — себе дороже, — наставляли родители. И это стало девизом всей его жизни...

Чего им надо, этим ба… женщинам, пардон? То они хотят замуж, то они замуж не хотят. То им красивого подавай, то «зачем вы, девочки, красивых любите». То им цветы-конфеты, то «не надо мне твоих веников, лучше бы колбасы купил!». То «ты меня обижаешь, тиран!», то «иди нафиг, подкаблучник!» Потому Гена и не спешил жениться. Ему в следующем году должно будет стукнуть тридцать четыре годика, совсем большой, вполне половозрелый мужчина, и оставаться в статусе холостяка даже как-то неудобно. Но что-то мешало ему надевать на палец обручальное кольцо...

Начало здесь Серега… Покинутый и брошенный. Он высчитал, что Тамаркин Тахир покидает квартиру ровно в семь утра. Серега появляется возле Томкиных окон ровно в девять. И начинается: - Что, гадина, не дождалась? Променяла меня? Да? Томка орет, чтобы он оставил её, честну девицу, в покое. Но Серега не желает девице никакого покоя. Он ругает бывшую самыми распоследними словами, и, успокоившись, просит денег на бутылку. Томка денег не дает. Концерт в исполнении Сергея продолжается. Тамара выбегает на...

Бедная Тамара. Жалко её. Казалось бы, чего жалеть – жизнь у бабы бьет ключом, не скучно. Но это только видимость, а так – сплошная докука и маета. Я встаю позже Тамары на полчаса, в пять тридцать. Просыпаюсь по её будильнику, свой без надобности, слышимость такая, что Томкин будильник, не такой уж и громкий, будит и Тамару, да и меня заодно. Мне так рано вставать надо из-за прогулки с собаками. Пока с одним псом погуляешь, пока с другим – уже и пора на работу бежать. Собаки между собой не дружат,...

Начало здесь > Август пролетел незаметно, за ним потянулся и сентябрь. В конце октября Вера Степановна стала думать, как бы ей забрать кота в город. Ведь пора уезжать, холода на носу. Следом пришла мысль о том, что и соседка рассуждает точно так же, тоже планирует отъезд и тоже не намерена расставаться с Рыжиком. Теперь каждое утро Вера Степановна выискивала признаки того, что Татьяна Аркадьевна готовится сбежать с котом, и одновременно продумывала, как провернуть операцию по своему отъезду с Рыжиком...

Вера Степановна сначала обрадовалась, когда узнала, что дачу по соседству купила женщина примерно ее лет. Было это пять лет назад. В то время Вера Степановна недавно вышла на пенсию и собралась всю себя посвятить любимому делу — садоводству. Копаться в земле, как с оттенком презрения говаривал муж, она любила с юности. «Какая-то пенсионерская забава», — это уже слова сына. Веру Степановну успокаивала работа на свежем воздухе, когда никто не мешает, не прикрикивает, не смотрит придирчиво, тем ли ты занимаешься...

- Не люблю, не люблю, не люблю! – вот что хотела сказать Олеся Славке, в те минуты, когда он прикасался к ней. Уставший на работе, как, черт, он бежал в душ и просил подать ужин. Олеся накрывала стол, заваривала чай и наливала охлажденный компот в кувшин. Славка ел, пил и нахваливал. Потом был вечер в компании телевизора. Олеся старалась устроиться поудобнее в кресле с какой-нибудь книжкой, но Славка просил посидеть с ним рядом. Олеся присаживалась, невольно отгораживаясь от него диванной подушкой...

Начало здесь> — Пьянчуга! Срам какой! Налакаются и валяются потом, — буркнула сердитая старушка, проходя мимо. — Может, плохо человеку? — возразила Надя. Бабка зыркнула на нее и пошла себе дальше. К остановке подкатил автобус, тот самый, что был нужен Наде. Она заколебалась. Хотелось домой, в тепло и уют. И книжка имелась новая, и мясо в горшочке в холодильнике. Но ведь здесь живой человек, как его бросить? Надя склонилась над лежащим, но не успела приглядеться, задать вопрос, проверить пульс, как вдруг парень, бежавший к автобусу, толкнул ее...

Надя была невзрачной всегда. С самого детства, когда все малыши кажутся хорошенькими, пухленькими и симпатичными, уже тогда было понятно: не выйдет из нее ни красавицы, ни даже просто миловидной. Мать не скрывала жалости — не повезло единственной дочери. Все худшее взяла от интересных внешне родителей. Могли достаться мамины огромные карие глаза — достались отцовские, небольшие, неопределенного оттенка. Могла получить отцовский ровный красивый нос — получила материнский, немножко похожий на птичий клюв...

Снег лежал вдоль бордюров серыми, осевшими кучами — они напоминали грязные туристические палатки после долгого похода. Пахло сыростью. Несколько дней назад резко потеплело, и зима сдавала позиции, но делала это неохотно и грязно. Ирина Борисовна шла по улице осторожно, чуть наклоняясь вперед, будто боялась оступиться и исчезнуть в собственном отражении в бесчисленных лужах. Внутри все дрожало: как будто ей снова было восемнадцать, она сдавала вступительный экзамен, и от этого зависела вся будущая жизнь...