Стоит ли говорить, что Мария, простая деревенская женщина, понесла на себе эту ношу, и понесла без ропота, с огромной любовью. Не дал Бог ей своих детей, но сердце женское большое, вместительное, чуткое – Маша воспитывала Георгия, как своего. Нет, не так – Георгий и так был СВОИМ!
Мальчонка подрастал плохо. Сказывалась блокада. Физически не справлялся Гошка. Вася-рахитик по сравнению с ним – богатырь. Сердце слабо качало промороженную блокадную кровь, с малых лет – ревматизм. Да и умственно тревожил Гоша – вроде как дурачок, хоть и читать научился к десяти годам с горем пополам. Маша, видя, как тяжело даются Гоше простейшие задачи и умственные упражнения, даже не думала корить за это сынка. Терпеливо, не смотря на непроходящую усталось и вечные житейские трудности вдовьего своего положения, Маша просиживала с Гошей часы за кухонным столом, и радовалась, когда тот САМ, без подсказки, складывал числа, а потом и вычитал, когда он мог прочесть простенький текст и даже понять его смысл.
- Молодец, миленький, весь в маму!
Да, Маша не пощадила себя. Она делала упор на то, чтобы Георгий с юных лет знал и помнил своих настоящих родителей, знал и гордился ими. Вот где высший подвиг материнства. Истинного материнства, к самоистязанию близкого!
Гоша знал, что его мама – учительница. А папа – герой. Посмертно. Сгорел в танке. Погиб смертью храбрых под Ленинградом. Гоша знал и тянулся из всех своих силенок, чтобы быть достойным, не равным, но достойным своих папы и мамы. Баба Маша – вот и все, что у него было. Дедушка Алексей пропал без вести под Сталинградом, и Гоша, как и бабушка, не верил в его смерть, ждал деду Лешу, как и бабушка. Двое их, Маша и Гоша, на всем белом свете. А между тем, целое село, и в каждой семье такое горе. А сколько сёл и городов в стране? Значит, вся страна пережила такое горе. И все равно, страна работает, учится, восстанавливается, радуется и живет! Значит, и Гоша будет учиться, работать, радоваться малому и жить, жить, жить!
К семнадцати годам Георгий так и не нарастил «мяса». Он был невысоким, щуплым, хоть и жилистым (как ни берегла, ни баловала его Маша, а от колхозной работы никто не освобождал), и зрение было у Гоши слабовато, очки носил. Но вот умом выправился и обогнал своих сверстников далеко наперед. Мамино наследство. Кровь питерских интеллигентов. А может, упорство, старание и тяга к знаниям. Особенно Георгию Самсонову удавались стихи, нежные, лирические, но простые, без лишнего заумия, пробивавшие слушателей сельского клуба на трогательную слезу. Мария плакала каждый раз, как Георгий начинал читать. Она понимала, да и педагоги говорили не раз и не два, что Самсонову Георгию необходимо продолжать учебу. В армию его не берут по состоянию здоровья, а вот в университет парню надо попасть. И пройдет, можно даже не сомневаться. В Ленинград, обязательно в Ленинград, в колыбель культуры и революции!
Маша об одном только сетовала: комнату сохранить не удалось – там давно другие люди живут. В ЖЕКе руками развели, мол, ничего не знают. Что же, придется мальчику хлебнуть самостоятельной жизни. Страшно дитя одного отправлять, да ничего не поделаешь. А уж с деньжатами на эту самую жизнь Мария обернется как-нибудь, зря она, что ли копила деньги, всю пенсию Васину на Гошу складывала. И при реформе новой ни копеечки не упустила. Справится, где наша не пропадала.
Она вовсе не думала, что деньги нужны и ей самой – прохудилась крыша, текла в дождь, тазики по всему дому. Что обветшало крыльцо, и в хлеву сырость – нижние венцы прогнили. И забор, как зубы во рту у древней бабки – скособоченные, и сикось-накось…
Гошенька дорогой дороже всего!
Русская женщина стерпит все.
Зато дедушка Анны, Георгий Васильевич Самсонов стал известным ленинградским писателем. Не такого высокого уровня, как Довлатов и Ефимов, но тоже достойный и по своему интересный, отличавшийся от признанного мэтра среди писателей-почвенников, Анатолия Иванова, отсутствием в своей прозе всякой политической, «правильной» линии.
Георгия Васильевича гоняли по инстанциям, призывали дать верную направленность в книгах, идейность и верность социалистическим догматам, а тот, вежливо уклоняясь, упорно держался простеньких рассказов о быте северной деревни, о бабушке своей, о колхозниках-односельчанах, о поросенке Грише, об инвалиде войны дядьке Сереже, пившем по-черному в зимние месяцы, а в летнюю страду – хоть на портрет героя страны фотографируй…
Анна деда помнила. Дед жил долго и своими глазами видел, как рушится родная его страна. И тем горше звучали его поздние «ленинградские» рассказы, в которых он скучал по бабушке Маше, по родным сельским просторам, по старенькому кладбищу среди желтых песков, увенчанному высоченными вековухами соснами. Он так просил упокоить его на деревенском кладбище, рядом с могилой мамы Нины и бабушки Маши, что Анина мама, наплевав на недоумение коллег Самсонова, повезла отца в последний путь на кладбище предков. И правильно сделала – там до сих пор любили писателя, читали его книги и на похороны явились «всем миром», составлявшим в основном группу очень немолодых и очень-очень немолодых людей.
- Зато отпели – батюшку где-то разыскали. По-христиански все, - Анина мама растроганно плакала. Ей и оставалось только растроганно плакать: сам Питер (ох как ненавидел Самсонов Георгий новое старое имя города на Неве) давно уже отощал такими душевными людьми.
Да, деда Анны очень любили. Он был таким добрым, таким справедливым, дед Анны. Так страдал, когда Союз разрушился:
- Мне не о чём больше писать. Мне не хочется писать чернуху, - один раз Георгий заплакал, прижав к груди Анину маму, - что вас ждет, дочка? Что же ждет вас?
Мама была папиной доченькой. Бабушка Женя вечно в стороне, в тени, неслышная, невидная, неяркая… и самая лучшая бабушка на свете. Да, самая лучшая!
Евгения Кренке, бабушка Анны… Чем же пленил ленинградскую девочку деревенский поэт Георгий?
- Как, чем? – застенчиво улыбалась Евгения, - разумеется, романтичными стихами. Я до сих пор не могу понять, почему не он, а Эдуард Асадов стал ведущим лириком страны. Георгий ничем не хуже его. Ну зачем, ну зачем он ударился в прозу?!
Евгения не блистала красотой, однако была прелестна, как ленинградское небо шестидесятых, самое мирное время самой прекрасной страны. Тоненькая талия и высокая грудь делала миниатюрную Женечку похожей на точеную рюмочку. Широкий пояс юбки солнцем ловко обхватывал изящную фигурку девушки, а газовый шарфик на шее придавал ее облику особый шик!
Такой и запомнил Женечку молодой «лирик» Гоша. Девушка напомнила ему чудное виденье, ленинградский призрак, общее девичье составляющее, образ, овеянный ветрами капризного финского залива, облачко, летящее неведомо куда.
А все оказалось простым и объяснимым – облачком в тот день Женя стала, потому что в Жениной школе случился выпускной. Эту замечательную юбку ей сшили в ателье, а шарфик мама подарила. А еще туфельки на каблучках с острыми лисьими носиками. Серенькая Женечка и глаза подкрасила под лисичку и стала похожа на известную актрису, Татьяну Самойлову, до чего ей шла новая стрижка, и новый наряд! Неудивительно, что на нее сразу обратили внимание. А вон тот молодой очкарик – тот просто остолбенел!
Очкарика в школу не пускали. Но тот представился известным поэтом, приглашенным на праздник. Ах, какие стихи он читал со сцены! Женя сидела в третьем ряду ошеломленная, поэт смотрел прямо на нее. Ну… ей так казалось по крайней мере. А на кого еще – очкарик следовал за ней шаг в шаг целый квартал!
Он провожал Женю в тот вечер. Над Невой покоилось светлое, нежно-сиреневое, с дымчатой поволокой небо, и где-то у самой кромки тянулась алая полоска летней зари. Очкарик, волнуясь, снял с себя очки и небрежно сунул их в нагрудный карман куртки. У очкарика были замечательные глаза, светлые, кристально чистые, как ладожская вода. Женечка, обмирая, слушала его стихи и с ужасом мечтала о внезапном поцелуе. Поцелуя не случилось, и у Женечки разлилось в груди разочарованное облегчение. И не спалось, хоть ты тресни:
- Чуть приоткрыты губы в ожиданьи
Ты вся, как ночь
Воинственно свежа
Окутана таинственным мерцаньем
Отвергнутого сказочного сна…
Короче, Женечка втресклась в поэта, втюрилась, влюбила-а-а-а-ась!
Что до Георгия, то того не могло покинуть воздушное очарование прекрасной девушки. Вернувшись в свою комнату, милостливо предоставленную ему ЛИТО, под утро, молодой поэт скрупулёзно перебрал в мозгу все подробные воспоминания прошедшего вечера и ночи. Перебрал, перестрадал и остался недоволен своим поведением: «Тютя. Лопух. Дурак. Ну почему, почему он не поцеловал её на прощанье? Ведь эта девушка – та самая, которую он искал всю жизнь!»
Жизнь у Георгия на тот момент была не такой уж и ВСЕЙ – всего 24 годика…