Конвой из солдат внутренних войск этапирует заключённых в железнодорожном вагоне. Для старослужащих это последний караул, поскольку не за горами демобилизация. Это сильно накаляет те неуставные отношения, в которых «деды» состоят с молодыми призывниками. Когда в силу обстоятельств начальник караула вынужден оставить солдат одних, противоречия достигают своего пика...
Третий полнометражный фильм Александра Рогожкина («Блокпост», «Кукушка») сильно выделяется среди своих «собратьев по жанру», повествующих о дедовщине и неуставных отношениях. В первую очередь это касается визуальной составляющей. Действие не только ограничено узким пространством вагона, практически квадратный формат плёнки усиливает впечатление. Само изображение при этом будто следует документальной стилистике, но при этом не чёрно-белое, а с подчёркнуто выделенными мертвецкими зелёными тонами. И наконец - монтажные переходы лишены резкости, что лучше отражает монотонность происходящих в вагоне событий, которые становятся подобны плавному кошмарному сновидению. Там, где Эркенов в «Сто дней до приказа» прибегал к образности, а Малюков в «Делай - раз!» - к демонстративности, Рогожкин просто берёт зрителя и подсаживает напрямую к персонажам, словно чтобы чувство клаустрофобии усиливалось по мере продвижения сюжета. И знаменательно, что фильм обретает краски, стоит главному герою вырваться за пределы этого удушливого мира, пропитанного насилием над человеческим достоинством.
В «Карауле» многие хотели усмотреть ссылку на печально известное дело Артураса Сакалаускаса, который в схожих с сюжетом обстоятельствах расстрелял сослуживцев. Но создатели фильма как могли открещивались от связи именно с этим инцидентом. И даже когда в 1991 году Рогожкин приехал представить фильм в Вильнюсе, где встретился с матерью Сакалаускаса, он честно сказал, что снимал фильм не о её сыне. В действительности сценарий фильма был написан Иваном Лощилиным в 1979, а в его основу легли события 1973 года, которые режиссёр лично застал во время своей срочной службы - он участвовал в облаве на беглого солдата, расстрелявшего весь караул. Более того - тема долгое время волновала будущего постановщика, отчего он со временем через знакомых смог собрать целую коллекцию подобных историй, отчего в интервью заявлял, что огонь по своим был в Советской Армии явлением регулярным, а неуставные отношения - повсеместной нормой. Дело Сакалаускаса стало первым, о котором стало известно общественности - ибо Перестройка объявила своим кредо гласность. И то можно изучить, как именно (с неспешной осторожностью) стали появляться в прессе материалы о расстреле караула.
Рогожкин, отрицая связь с делом, как раз подталкивал интервьюеров к мысли о том, что показанное было воплощением частых случаев, о которых доселе было не принято говорить - до Сакалауска были многие другие. Однако в фильме обнаруживаются некоторые детали, о природе которых задумываешься - были ли они добавлены в сценарий после вышеупомянутой трагедии - или же оказались зловещими совпадениями? В частности, главный герой, как и Артурас, подавал рапорт о переводе в другую воинскую часть. А одним из терроризирующих Ивереня старослужащих оказывается кавказец, в единичном эпизоде откровений дембелей приоткрывающий завесу на проблему национальной дискриминации, что царила во многих воинских частях Советского Союза. Что, в свою очередь, не может не напомнить о тех сослуживцах Сакалаускаса, которым пришло в голову его изнасиловать. Есть и ещё некоторые схожие детали. Впрочем, больше похоже на то, что сценарий в большей степени предугадал некоторые вещи ввиду исторических закономерностей, что царят в военной среде. Метафорический эпизод с французскими новобранцами, так узнаваемый в фильмографии Рогожкина, уже обращается к вечности - частная трагедия есть следствие некоторых вещей, которые в людях не меняются даже несмотря на смену эпох.
Эта мысль прослеживается и на уровне образов персонажей. Хотя велико желание навесить обидчикам главного героя ярлыки антагонистов, режиссёр сознательно практически обезличил ту злую силу, что привела к трагедии. А всё потому, что он не мыслит в банальной плоскости: кто виноват? Это в «Делай - раз!» был такой удобный козёл отпущения в лице сержанта-маньяка. Здесь же постановщика больше волнует сама тема человека, наделённого властью (Рогожкин размышляя о проблематике фильма вспоминал Стэнфордский тюремный эксперимент) - и человека с оружием в руках, а так же той ответственности, что на него ложится. В иносказательном финале герой встречает словно видит себя в различных ипостасях - как невинного мальчика, которым когда-то был. Апофеозом является образ слепого, который глушит остатки чувств алкоголем, после чего резко хватается за меч и выдаёт абсурдные самурайские выкрутасы с оружием. Причём первым встречным Ивереня становится бывший зэк, который будто узнаёт в солдате своего.
«И чем мы от них отличаемся?» - в вышедшем примерно в тоже время «Беспределе» подобным вопросом задавался офицер внутренних войск. Схожие размышления идут и здесь, когда принятым зэкам зачитывают правила этапирования, первейшее из которых - «безоговорочное подчинение караулу». Зэки в фильме присутствуют лишь эпизодически, воплощая собой людей, существующих в системе, которая лишает их какого либо человеческого достоинства. А сильно ли отличается армия от тюрьмы по своей сущности? Надо быть мозга костей идейным, чтобы к концу службы воспринимать службу как почётную обязанность, и уж тем более - чтобы потом не сожалеть о потраченных годах жизни. «Караул» хорошо иллюстрирует, что ни командирам, ни срочникам в большинстве своём служба не интересна и не нужна. А большинство тезисов о её пользе и необходимости - всего лишь часть шизофренически извращённой парадигмы, в которой заточено мышление солдата, поскольку ему нужно найти хоть какое-то логическое объяснение тому, почему его свобода ограничена этим институтом. Снова вспоминая дело Сакалаускаса - в ходе следствия были опрошены все заключённые, этапированные в тот злополучный караул. Некоторые подначивали военнослужащих в их издевательствах. Другие описывали увиденное с ужасом, говоря, в даже среди уголовников подобного беспредела не встречается. Поэтому выстраивая монотонные сцены повседневного взаимодействия с зэками, Рогожкин довольно резонно ставит вопрос - в какой из этих замкнутых систем правила страшнее?
В какой-то мере прослеживается так же и свойственное для фильмов той эпохи желание отразить её: не случайно в одном из эпизодов прапорщик перед зеркалом пародирует Брежнева (один из коронных приёмов Булдакова, который режиссёр взял на вооружение). Время действия не обозначено, хотя по некоторым приметам очевидно, что всё-таки на дворе 80-ые - время перемен. Прапорщик Паромов - словно воплощение идеалиста, работа которого обязывает хоть и минимальное, но взаимодействие с уголовниками. Он пытается в непростое время, когда страна переживает изменения, и в ужасающем окружении сохранить собственную человечность и приобщить к ней молодое поколение. Впрочем, выйдя за порог купе приходится возвращаться к несению службы, включающему в себя даже такие прелести, как изъятие нычки (советский зритель вряд ли видел подобное на экране раньше). А возвращаясь к своим записям, Паромов слишком поглощён стремлением вывести гуманизм на бумагу, сделать его доступным для окружающих. В этом просматривается немалая доля самообмана. Прапорщик - эскапист. Поднятая в разговоре с Иверенем проблема неуставных взаимоотношений требует вмешательства - но вместо этого командир затыкает уши наушниками с Бахом.
Молодёжь, в отличие от него, уже рассталась с идеалами. Старослужащие развлекаются как могут в ожидании дембеля, а духи уже смирились с тем, что вместо героического подвига будут сперва на правах лакеев, а после – с тем же остервенением ждать конца этого балагана. Значительное достижение Рогожкина ещё и в том, что пуская в чём-то нудные эпизоды с выполнением караульной работы, да ещё и в пределах территории вагона, удалось передать своеобразную атмосферу «дня сурка», в котором рано или поздно начинаешь кипеть. Его почти документальный суровый реализм, не стесняющийся касаться порой шокирующего физиологизма, в выбранной художественной стилистике работает безотказно. Там, где у Малюкова в «Делай - раз!» было смешно, у Рогожкина страшно. И что ещё немаловажно - сценарий не идёт через какие-то драматические многоходовочки, ведущие к точке невозврата в кульминации. Насилие в «Карауле» - внезапно и обескураживающе, словно тот неожиданный эпилог, от которого обычно просыпаешься во время ночного кошмара. Ведь говоря о всех подобных случаях причину часто укладывают в слово «довели» - а где же этот предел, до которого доводит беспредел, никто не знает. Рогожкин хорошо показал, что этой точки в действительности нет.
Финал можно трактовать по разному. Для кого-то главный герой погиб во время издевательств, а всё остальное - лишь предсмертная фантазия о возмездии в его угасающем сознании. На подобную версию указывает жуткий крик, что повторяется в последнем кадре. Другие воспринимают увиденное иначе - как метафорическую смерть, которая постигла душу Ивереня, когда он взялся за оружие. Но больше похоже, что режиссёр выражал угрызения совести, что замучили Андрея - он пытается сбежать, но его будто преследует вагон с солдатами. Бегство, осознание, надежда на искупление - но что было бы в действительности? Зэки умоляют выпустить их, ведь «всё равно вышка». Где теперь тот солдат, в облаве на которого участвовал Рогожкин? Очень сильное кино, мощь которого заключена в том, как режиссёр изобразил неуставщину именно как норму, часть повседневной армейской действительности. Впечатлительным смотреть обязательно - это чистейший хоррор. А самое печальное, что показанная частная (а критики этой ленты обожают выставлять её как сборище всех худших прецедентов в одном флаконе) трагедия - по сути, часть неведомой нам статистики, которая пополняется по сей день - в новостях до сих пор периодически вспоминают Рамиля Шамсутдинова. А есть и частные воспоминания о случаях, которые в новости не попали. «Не ты первый - не ты последний» - говорит сержант рядовому, чтобы тот смирился с подобным положением дел.
Подписывайтесь и пишите в комментариях, что думаете о фильме!