Случилось то, что случилось.
Как перемкнуло, Коля не помнит. Весь день, ясный, погожий, майский - помнит. Как приехали, как встретила тёща: чуть ли не с хлебом и солью. И в доме тепло, радостно, чисто было. На окнах сняты зимние рамы. Новые, белые, подсиненные занавески, и печка побелена с синькой, будто снег в феврале, сияла в избе. Выпустил стрелку с багряным цветком затейливый амаралис, вестник тепла и смены зимней мертвечины на летнюю благодать.
Сытный завтрак из десятка яиц с салом и необычный вкус деревенских шанежек. Крепкий чай. Трясущиеся руки тестя. Болел после вчерашнего, но по случаю приезда гостей - трезв и застенчив. Пока Таня с матерью возились в хлеву, Николай под руководством тестя правил крылечко. САМ не мог, но дело знал и руководил по уму. Неумело пока подчинялся Николай, но руки его, толковые, трезвые руки, дело запоминали крепко, и чувствовалась уже хозяйская сметка, и даже тесть радовался, что, мол, он никудышный стал, так хоть зять нормальный попался, а то ведь жалко хозяйство. Пропадёт.
Николаю было жалко хорошего по сути мужика. К ужину, уставшие, заморенные разыгравшимся майским солнышком, да ласковым паром старой баньки (и здесь подправили нижние венцы, и пол перестилать через неделю собирались), дружно переглянулись, да под курочку из печи решили немного отметить удачный трудовой день. Пасха шла в деревню по майской ночной ростепели, и радостно было, что праздник престольный, что хозяйка не забыла про это и с вечера яички в луковой шелухе выкрасила и тесто поставила на пирог.
Куличей не пекла, хлопотно, и смысла нет. А вот кулебяку с капустой неплохо бы подать, да ребятам на отъезд в город хороший кусок отвалить. Никто пост не держал и не понимал, зачем этот пост, когда в стране и без того вечный пост. Однако, душа радовалась всеобщему весеннему ликованью и крестному ходу, транслируемому по старенькому телевизору: вот времена настали - все можно. Благодать-то какая.
Разыгрались, развеселились, даже песен попели. По щекам Татьяны плывет румянец, и мама её сбросила десяток лет. Тесть гармонь достал. Играет слаженно, и руки не трясутся. «Ах, какой был парень», - читается в глазах его жены. Коля верит глазам измученной женщины. Ему хорошо и привольно.
Татьяна, под шумок вывела мужа на прогулку. Проветриться, погулять перед сном, бабу Шуру проведать. Коля к бабе Шуре идти не хотел. Ну что ты будешь делать - родная бабушка, а ноги не несли.
- Но ведь ждет тебя, спрашивает постоянно, - подзуживала тещенька.
- Да нету бати твоего дома, не волновайся, подженился он маленько, - успокаивал пьяненький тесть.
На ком «подженился» папаша, Коля и спрашивать не желал. Хорошую женщину будет жалко, и злая досада на неё (вот дурища) загрызёт. А о плохой и думать не хочется - два сапога пара, быстрее успокоятся на этом свете.
В голове у Коли шумело, но не был он настолько пьян, чтобы себя не контролировать. Норму знал, да и контузия не дала бы разгуляться. Если сверх нормы выпить, потом голова на части развалится, так лучше дурью и не маяться. Перед бабушкиным домом Коля себя уже совсем трезвым ощущал.
- Так когда же переклинило? - под глазами следователя синие мешки. То ли от недосыпа, то ли от усталости, то ли от излишнего употребления жидкостей. Каких, не стоит и спрашивать, ёжу понятно, что не лимонада. А может, Коля напраслину думает - ему теперь везде будут мерещиться алкаши с набрякшими мешками под глазами.
Коля смотрит на свои руки и не может внятно ответить на вопрос. С ним такое впервые. Но молоть чепуху про состояние аффекта откровенно не хочется. Ничего не хочется.
В тот вечер баба Шура дверь не открыла. Окна горели ярким светом, слышалась брань и пьяный хохот, звенело стекло. Таня отступила на шаг. Николай отстранил её, в дом не пустил - поднялся на крыльцо один.
Бабка скромненько сидела в спаленке, прикрытой занавесками, на чистенькой кровати, застланной чистеньким штопаным покрывальцем. Маленькая, крошечная, куколка. Почему они все такие маленькие к старости становятся?
- Бабушка, ты чего тут? Здравствуй.
Коля бабушку не очень любил. Строгая была бабушка, немногословная, неласковая. Ну, и почему ей ласковой быть? Сыночка поднимала одна, мужика на войне убило. Её единственного, едва знакомого солдатика, с которым погуляла Шурка всего одну ночку. От отчаяния, что ли. Из-за весны, что ли? Всю войну - никого, ничего, берегла себя. И никто, ничего, никогда. Да и НЕКОГДА. Таскала на хребтине раненых на Волховском фронте, потом маялась грыжей, исходила кровью, думала, что уже не девчонка, а подобие девчонки.
И - надо же такому случится. Щека у солдатика небритая, грубая, мужская, а поцелуй мальчишеский. Вот и случился грешный грех. Потом накрыло всех взрывной волной - от солдатика, любовно зашитого, залатанного хирургом в госпитале, ничегошеньки целого не осталось.
Встретили бабушку в деревне, как «героиню». мать и смотреть в её сторону не желала: гулящая, с мужиками на фронтах таскалась, у-у-у-у-у, паршивая, притащила в подоле!
Она воспитывала солдатского сынка наособицу, в одиночку, впроголодь жила, хлеба месяцами не видела, победительница, фронтовичка. Вырастила, выхолила, и, в шестьдесят пятом году, орден получив, плакала горючими слезами, поздравления от пионеров получая. Заслужила счастье своё и почёт заслужила. Маменька сухие губы поджав, сухими глазами в потолок глядела, так и не приняла «распутницу», так и ушла в иной мир со злобой в сердце. От чего бабе Шуре ласковой быть?
И сейчас она, седенькая и беспощная, сжалась в комочек на чистенькой кровати своей, избитая в кровь родненьким сыночком, потерявшим облик человеческий. За пенсию получила. Не хотела копейки свои отдавать на пропой.
Вот тогда и выключилось что-то в мозгу Николая. Не улитка в раковине пряталась, а зверь. И пошел тот зверь убивать, собственного отца, собственными руками душить, до хрипа, до белых глаз...
Он не слышал, как «гости», будто тараканы разбежались, кто куда. Он не слышал криков бабушки и воплей Тани не слышал.
- Что ты наделал, зверина-а-а-а-а-а...
Вот что ему тогда жена кричала.
Свидание разрешили. Татьяна бела как снег.
- Что ты наделал? Как я буду теперь жить? Как ребенка растить буду?
Ребенок. Какой ребенок, откуда, зачем? У Николая в ушах звоночки-колокольчики - дзынь-дзынь. Танино «Что ты наделал» как из сказки про Царевну-лягушку.
« Что ты наделал, Иванушка, мог бы еще день подождать, и я бы твоей навеки стала»
Ничего не исправишь. Судья, женщина, сухая, некрасивая, костистая, будто Баба Яга из сказки, приговор зачитала, будто клубочек волшебный Николаю подарила: «Иди, царевич, за тридевять земель, в тридесятое царство. Там твоя царевна. Не скоро её увидишь, три пары костяных башмаков сотрешь, да три пары железных, да три пары чугунных..».
- Учитывая боевые заслуги подсудимого, а так же состояние внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного противоправным или аморальным поведением потерпевшего, а также длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего...
Дали три года. Всего-то ничего. Можно и потерпеть.
Только как Татьяне терпеть? Вся жизнь наперекосяк. Неужели и ей теперь, как бабе Шуре, придется поднимать ребеночка в одиночку? За что?
Поселок гудел. Поселок на две чати, как на два лагеря разделился. Одни жалели Колю и говорили, что он правильно поступил. Другие шипели иначе:
- Распустил кулачищи свои пудовые, образина. На отца родного, на отца...
Баба Шура умерла через три дня после убийства. Хоронили её, как героиню, и приезжий журналист в красках описал горе семейное. На могилу отца Николая плевали. Мама Коли смотрела, как поганили кладбищенскую землю, и низко голову наклоняла от позора. Воевать все горазды, а хоть кто-нибудь помог - Двое похорон подряд, и сын в тюрьму загремел - и никому никакого дела. Хорошо, что сватья по-человечески, по-женски - плечо подставила, больше некому - Таня в больницу загремела с «угрозой выкидыша».
- Не знаю, что и думать, - Танина мама на Шурин портрет посмотрела и вытерла уголки глаза платком, - а по мне, так лучше бы Таньке скинуть ребёночка, а? Куда он ей? Молоденькая, хорошенькая, еще родит. С таким камнем жить...
Колина мама тупо кивнула. Она редко спорила с людьми. Она и спорить не умела. Что теперь спорить - Кольке передачки надо сбирать, да мужу, да свекрухе памятники сочинять из чего-то, да дочки нет дома который день, таскается где-то, на все наплевать. Ой, что люди скажут? Что подумают? Коленька, Коленька...
А Коленька за колючкой сидит. И никто Коленьке доброго слова не скажет. Здесь добреньких нет. Зато, говорят, Бог близко... Глядишь, и простит первую Коленькину вину.
Продолжение следует