По деревянному полу тянуло сквозняком. Дуло от угла. Татьяна поёжилась – толстое, но легкое синтепоновое одеяло, купленное в городе на распродаже, обещало справиться с любыми сквозняками. А вышло так, что не справлялось.
Муж спал под старым, ватным, которое Татьяна который год грозилась выбросить на помойку. Из-за этих одеял у супругов разразилась не кровавая, конечно, холодная, но всё-таки война.
Муж, значит, одержал верх. Ему тепло и уютно под ватным старьём, а Таня под новеньким мерзнет. А вообще… А вообще…!
Она грузно села на кровати, пальцами голых ног нашаривая тапочки на коврике, протянула руку к шкафчику, где в ни разу не пользованной пепельнице с гравировкой «Привет из Крыма» лежали горкой шпильки. Заученным движением, по одной, подхватывала шпильки, закалывая тяжелую, длинную, пшеничного цвета косу в узел.
Возня с волосами ей давно уже надоела, по-хорошему, их бы отрезать, да убрать в шкаф на память или продать в парикмахерскую, всё деньги. Но жалко – дети умоляли оставить. Муж ничего не говорил, делал вид, что ему всё равно, есть коса у Татьяны, нет, да пусть хоть лысая ходит – по барабану. И Таня, мужу назло, до сорока лет проходила с этой клятой косой, будь она неладна!
Таня заводилась с пол-оборота, ничего с собой поделать не могла. Такой уж уродилась. И сейчас, чувствуя себя полной дурой – Колька ведь говорил, что не стоит брать пухлый, красивый синтепон, лучше верблюжьи пледы поискать – она злилась на мужа и на себя одновременно.
- Чего разлёгся? Дел нет? От угла дует, трудно было вчера снега на угол наметать? – зашипела она так, что искры во все стороны.
Можно было и гаркнуть во всё горло, тогда и утреннее раздражение, как рукой снимет, и к Басуле можно идти в ровном настроении, а после дойки вовсе повеселеть и, выпив чаю, приступить к нескончаемой дневной работе… Но…
Орать во всё горло на Кольку Таня остерегалась. Тихий Николай, по натуре своей спокойный, как удав, женского сварливого визга на дух не переносил. В Танькину сторону мог и сапог прилететь, и даже попасть точно в цель. Доказывай потом людям, что бланж под глазом – совершенно нечаянное происшествие, а не Колькин меткий удар, хотя он в жену и не метил, просто реагировал так оперативно, как спортсмен на теннисном корте.
Или еще хуже мог отчудить... Об этом и вспоминать не хочется.
- Чего кричишь? – Николай, оказывается, не спал, слышал, как копошится жена в своей горенке, как тихо дзенькают шпильки в хрустальной пепельнице «Привет из Крыма». Пепельницу Тане подарила соседка Нелли, завзятая городская дамочка, дачница, навещающая свой домик только два месяца в году: в июне и в июле. Остальное время она проводила бурно, с насыщенной жизненной программой: в августе и в сентябре моталась по курортам, а с октября по май вела активную культурную жизнь в Питере: театры, выставки, творческие встречи.
Профессия у неё была… такая себе, искусствовед… или искусствовод, Таня так и не поняла. Она вообще считала представителей бомонда никчемушными лентяями. И то, что бездельники гребут огромные деньжищи, ничего не делая, Таню глубоко возмущало. Неля исправно покупала у нее молоко, сливки и творог, для утраченного от нервов здоровья, и Таня шипела, разливая молоко в чистые, с выпендрежом ( крышечки стеклянные, жестяными закрывашечками укрепляются) Нелины банки:
- Здоровье у неё от нервов потрачено, ага, вот курица хитро*опая!
Николай на Нелю смотрел с интересом ученого к какому-нибудь земноводному, не более. Его забавляла яркая помада на губах, густой слой пудры в жару, накладные ресницы и полное отсутствие бровей на челе гламурной соседки. Жена, сплетничая, поделилась с ним информацией: у Нели в Питере куча мужиков, и за их счет Неля катается по курортам. Коле было интересно, чего такого этакого мужики находили в смешнючей дамочке. Вот ему даром не надо такого счастья. Танька, хоть и редкая зараза, но на Танькином фоне не то, что Неля, любая городская бледнеет, как платяная моль!
Вот и сейчас, когда жена метала искры во все стороны, Коля не злился на неё. Достаётся Тане по полной. Деревенская жизнь – не сахар. Сейчас ноги в боты сунет и потопает в хлев, обряжать скотину и доить Басулю, кормилицу и поилицу семьи. Давно бы сдать корову на мясо, ликвидировать овечек, да и кур прирезать к чертям – в магазинах нынче все есть. И куриные яйца, и перепелиные, и страусиные, и крокодильи доставят – только попроси.
Но как? Таня вцепилась в хозяйство мёртвой хваткой и никак отцепиться от него не может. И вышло так, что правильно сделала. Городские накупили себе участков, да и местные тоже не отстают – вынь им и положь настоящие, экологически чистые продукты: молоко без порошка, яйца без антибиотиков… Власти по телевизору трындят, как вредно нынче мясо, да в сыре сыра нет, да то, да сё. Переходим, мол, все на авокадо.
А народ на авокадо так и не перешёл – всей грядкой набросился на продукты от местных фермеров. Правда, фермеров нынче мало – им усиленно перекрывали кислород, пока вовсе не перекрыли. Так у Тани молоко, да сыр расхватывают, только успевай поворачиваться, да по таким ценам, что Колькина зарплата по сравнению с Таниным доходом – обнять и плакать. Как тут не зауважать жёнушку. Трудяга. Сама не спит и другим не даёт, з-зараза!
Коля от мужской работы не отлынивает, он никогда лентяем не был. На участке всё по полочкам, всё на своих местах – любо-дорого поглядеть. К тем же Ивашкиным зайди – упасть – не встать. Грязища. Хлам то в одном углу, то в другом. Два трактора сломанных десятый год – продали бы, да какой там, всё ждут, когда металл миллион за килограмм скупать начнут. Ну, давайте, давайте…
Дрова в кучу свалены, гниют. Дровяник перекошен, забор повален, кастрюли какие-то, запчасти, стулья сломанные. Николай такого неряшества не вытерпливает и Ивашкиных недолюбливает, хоть и Ивашкина всегда, почти каждое утро прибегает за творогом. Тоже мне…
- Я на ПП перешла. Но не вегетарианское, а молочно-кислое. Смотри, Таня, как кожа посвежела и носогубок нет!
Носогубки, блин. Толстожопки-то никуда не спрячешь. Перед кем лоск наводишь, перед засранцем своим? Вон, посеменила, посеменила, дурища! Кормой своей чуть калитку не сломала. Носогубки… И откуда чего набралась, всю жизнь растрепа растрепой, а туда же… Татьяна – высокая, статная, королева перед тобой. Рукам покоя не дает, троих детей подняла в одиночку, пока Николай… Того… Вспоминать не хочется. Стыдно и маятно вспоминать. Виноват он перед женой, до гроба не отмолить. Он виноват, а она его простила. Ни разу не припомнила.
Николай умылся, почистил зубы. В избе приятно запахло зубной пастой. Надел теплые штаны, старую, ещё с вахты, куртку с надписью на спине «СибДорТранс», вышел на крыльцо, вдохнул свежий морозный воздух. Степка вилял хвостом, и со стороны казалось, что он не хвостом, всем задом своим виляет, так рад хозяину. Николай потрепал Степку по холке, протопал через сугроб к стене дровяника, где на гвоздиках были закреплены лопаты всех видов и мастей. Снял любимую, широченную, и начал извечную борьбу, хозяйскую работу, расчистку двора от сугробов. Сизифов труд – вчера на участке чистота, да гладь, а сегодня опять замело. Ладно, что снег лёгкий, удобно загребать.
Угол дома, от которого «сифонило», был засыпан снегом по «самое не могу». Скорее всего, обшивку за досками погрызли мыши, вон как шуршали накануне. Одна такая попалась Николаю на глаза – упасть, не встать, её и мышью-то назвать язык не поворачивается, сплошное недоразумение, уши с глазами - и сразу хвост. Нарочно не придумаешь. Величиной со сливу. И глазки умные, наглые. Хорошенькая. Прямо – прелесть, а не мышь. Полевка, луговая зверушка - у неё все лето на стеблях покачивалось мягкое, травяное, выстланное пухом гнёздышко с маленькими, с горошинку, детками.
А теперь зима, так полёвка заборами, огородами пробралась под теплую обшивку дома. Здесь корма много, и зерна, и сухариков, много ли ей надо? А то, что хозяевам дует, так разве она понимает? Что ей за дело до огромных людей? Таня приказала мышеловки расставить, да отраву разбросать, и сделать это надо, как любые нормальные хозяева делают. А Николаю отчего-то жалко. Нет, если бы крыса была, то никаких вопросов, а этого лупоглазого Микки-Мауса жалко. Дурь, конечно…
Потом Николай чистил хлев, теплый от навоза и дыхания большой и доброй ведёрницы Басули. Басуля, это значит, баская, пригожая, красивая. А корова, в правду, хороша. Стоит себе, успокоенная, обихоженная шустрыми руками Татьяны, чистенькая, залюбленная, глазастая. Брезгливая, боже ты мой! Ведро для пойла должно быть стерильным, иначе и пить не станет. Копыта у Басули отливают перламутром, как морские раковины, она беспокойно топчется и недовольно мычит, если хозяева не пошерудили скребком вовремя. Вот и сейчас, вычистив стойло от пахучего багатства, Николай спешит посыпать пол свежими, ароматными опилками – королева довольна, косит выразительным глазом и хрумтит душистым сеном.
В загоне у овец загородка повисла на честном слове, надо обтесать новую, да заменить. Этим Николай решил заняться после чая. Свой утренний чай он не пропустит ни за какие ковриги – посидеть с Татьяной за одним столом – высшее Колино наслаждение. Так уж сложилось, поработать вместе, пообедать, да чаю выпить Таня позволяет. А вот спят они давным-давно порознь. И виноват в этом Николай.
Анна Лебедева