В его отсутствие родился сыночек. Таня назвала его Володей. Владимира Николаевича встречали в городе обе мамы. Сеструха Колькина присутствовала - тоже на сносях. И тоже - мамка-одиночка. Бурный роман случился, но свадьбы так и не дождались. Догулялась. Хотела рвануть на аборт, да все сроки прошляпила, дурища. Рожать - ни в какую. Слезы градом. Таскала чемоданы, прыгала с лестницы, травила плод в горячей ванной с горчицей.
Однако плод держался за сеструху крепко, аки клещ из фильма «чужой». Сеструха всем говорила, что и назовет дитя Клещом, возненавидела его еще в утробе и носила кое-как. Могла и напиться невзначай. И почему-то завидовала Тане. Мол, у неё муж всё-таки, хоть и зек. А она брошена, позабыта в цвете младых лет. Не погуляла толком. Беда.
Таня на родственницу взирала с тихим ужасом. Особенно боялась визитов Колькиной сеструхи - сплошное нытье и маты. Носила в себе идею недолго - за месяц до родов снялась с частной квартиры, да и перевезла малые пожитки в деревню, к маме поближе. Здесь и овощи, и фрукты, и молочко. Вдвоём не страшно. Можно как-нибудь пережить беду. Да и какая это беда - радость, прибавление в семье, новый человечек!
И почему - вдвоем? Папка есть, и папка никуда не делся. Вот его тряхнуло не по детски, так, что он без всякой кодировки с вином завязал. Ему сложно было, тяжко, сначала даже чуть белку не словил, хорошо - ветеринарша, соседка, помогла, капельницы ставить научила. Ну и что, что ветеринарша, что, звери не люди, что ли?
Свою боль, растерянность и по сути, разбитую жизнь, Таня старалась никому не показывать. Тюрьма - не война, войну Коля пережил, переломал, переломает и тюрьму. Не на пожизненное пошел. А тут, в родном доме, Таня справится. Сыночек рядом. Мама. Папа не пьёт, с мамой тихонько переговаривается, внука разглядывает с затаённым чувством - видно, что просыпаются в нём чувства, не всё еще потеряно, не всё пропито. Курить, правда, вдвое больше стал, так это всё от нервов, зато дома, зато при доме, зато под родной крышей.
С той самой поры, с рождения Володи, пополнился скотный двор семьи. И телочку купили за копейки - совхоз продал совсем уж грошовых рахитиков. И таких же рахитичных поросят, и овечек, и курочек... жить будем!
С осени распахали огород вдвое больше обычного, и мать радовалась, что не продали за бесценок соседям, ни с того ни с сего задумавших увеличить свои угодья. Умные соседи, ничего зазря не делают. А вот и не получат ничего - самим нужнее!
И пошли, побежали годики за годиками, зимы за зимами в трудах и в заботах. Таня на подросшего Володьку поглядывала и думала, какого лешего она в городе забыла? Здесь приют, и сынок румяный, голоножкой все лето пробегал, ни разу не простыл, бабушке на радость.
С золовкой отношения так и не сложились. Она, быстренько мальчика смастерив, умчалась на работу. Устроилась в магазин продавцом, чтобы помогать своей матери деньгами. Ребятёнка, слабенького Алешу, на бабку бросила, и проблем никаких. День работает, день отдыхает. И вечно спит. Или гуляет. Или спит после гулянки. Или до. В общем, свекровь бьется с внучком - денег ни на что не хватает. Хорошо, что Таня пересылает ей продукты, хоть сытые. Здесь, в деревне, с деньгами тоже полный швах, зато не голодно. Сколько раз Таня просила свекровь привезти в село Лешу, какая разница - один, двое... Та - ни в какую.
Откуда было Тане знать, что собственная мама провела со сватьей разговор:
- Ты вот что, сватьюшка, внука на Таньку не навешивай. У нее и так заботы выше крыши, да еще и твой Лешка... уж не обижайся, скажу, как есть. У Лешки мать живая, здоровая, чего не приструнишь? Хватит с нас позору, только девка улыбаться начала... ей по кобелям скакать некогда...
Каждая мать за своё дитя радеет. Не нам матерей осуждать. Без нас судьи найдутся.
Так и случилось. Танюшкин отец, только-только наладившийся на правильную жизнь, вдруг от чего-то похаркивать стал, покашливать, худеть и чернеть. Сначала и внимания не обращали. А потом смотрят - кровь на рубахе, на подушке... Что? Га? Откуда?
А... поздно.
С миром ушел мужик. Наверное, так изначально было задумано, чтобы не скотом, а человеком отец Танюхин ушёл.
А в седой тайге лес рубят, щепки летят. И смотрит на все это Николай, и думает, что везде, может быть, и установлена всемирная демократия, а тут, как был, так и есть - железобетонный коммунизм. Как и раньше - нормы выработки по кубам. Как и раньше - все равны, но некоторые - ровнее. Как и раньше - одна и та же заповедь: не сепети, не стучи, не козли, не с*учивайся, в общем, не верь, не бойся, не проси.
Мороз легкие прихватывает так, что они в лепешку слипаются. Телогрейку Колину еще в тридцатых какой-нибудь враг народа носил, да того она засалена, прокурена, прожжена. Но Коля на жизнь не сетует, с начальниками не спорит, с урками не водится, перед бугром не прогинается, не быкует и не беспределит - мужик, как мужик.
Работает Коля ударно, чтобы удо заработать и к сыночку вернуться чистым и честным. Поначалу на него косяка давили, а потом в покое оставили - время на зоне сложное - честные воры с быками из группировок насмерть закусились - кто кого. Рушится блатной мир, и на киче ныне беспокойно. Коронованных не почитают, а на законы плюют с высокой колокольни.
Коля - пушистый и тихий, словно зайка-паинька. Про него думают - блаженный и в разборы не затягивают, без того тошно. А иней ели коркой ледяной покрывает, а бригадир палочки чирикает и брови хмурит: резче, мужики, шевелите копытами, работа сама себя не отработает!
А у Коли жизнь от свидания до свидания. Таня редко приезжает, Таня для Коли - ясный праздник. И не хавка важна Коле, и не даже сама Таня, а мальчик, которого она на фотографиях цветных ему показывает - беленький сам, а глаза - синяя синь.
- На тебя похож как, - Коля слезы от жены не прячет, узловатыми пальцами с обломанными ногтями фотокарточку сына разглаживает, вот так бы и весь потянулся, полетел к нему!
Татьяна белый хлеб на ломти нарезает, чай заваривает, радуется, к мужу принюхивается и пугается дикого духа - не Коля, а леший болотный, мертвечиной от него пахнет, и тиной, и льдистый весь, и колючий, и страшный, и отчаянно несчастный.
- Немного осталось ждать, Коленька, приедешь, будем жить-поживать, да добра наживать!
Николай ей верит и не верит. Что-то таит Татьяна и глаза от мужа прячет. Только отвернется он, как бегут слезы по щекам, и губы дрожат.
Полночи любил её, да еще полночи пытал, мытарил, допрашивал. Уж как она держалась, как отнекивалась, как фальшиво улыбалась и врала: не скроешь. Здесь всякое враньё - наружу. И все видать.
Не выдержала выдохнула:
- Сестра твоя совсем... того... В общем, Лёшка в приюте. А мама твоя больная, старенькая, ей ребёнка не дают. А я бы взяла. Жалко. Не хотела говорить. Ты ведь бешеный... Он маленький, слабенький такой...
Таня слезы льёт, а Коля на руки её, работой изуродованные смотрит, и...
- Конечно, бери, бери, конечно, о чём разговор.
Таня птицей взметнулась:
- Да я тебя и спрашивать не стала бы! Да кто мне даст - ни работы постоянной, ничего, и муж... зек! Да пропади ты пропадом, видеть тебя не желаю!
Отвернулась к Николаю спиной, каменная, холодная, что та ёлка в тайге, руки обжечь можно.
Расставались, как чужие. Кольке бы дураку, обнять свою Таню, прощения попросить, да и дальше срок доматывать, да где ж там - гордыня впереди нас марширует. Развернулся к Таньке спиной - и поминай, как звали. Королева. Видали мы таких королев.
Отошли бы оба. Всякое бывает - живые люди. Написали бы друг другу ласковые письма, простили бы глупое поведение своё, да и дальше бы ждали встречи - считанные деньки. Но судьба у Кольки до того уродливой бабой оказалась, до того стервозной, что и слов подходящих не найти.
Не писала Таня мужу. Не писал муж Тане. Как пришло время освобождаться, так и ноги не слушались - несут его, поди куда. Пересилил себя - сын ведь растет. Поехал. А перед отъездом, как на грех, бригадир из вольняшек подбился - лихой такой, энергичный.
- Николай, что ты, как рванина, как доходяга, как прыщ голоштанный, к жене поедешь? Не стыдно тебе, такому бугаю? У нас бригада на подряде, будут дорогу строить. Работа тяжелая, вахтовая, зато денежная. Вагончики теплые, харч, все дела. Нам водитель до зарезу нужен, а ты работу знаешь, умеешь, может, останешься? Три месяца тут, два месяца дома - красота. Машину купишь, жене сапоги-сережки, оставайся, а?
Решил Коля так - повидается с семьей, повинится перед Татьяной своей, Володьку обнимет, да обратно отправится - за длинным рублем. Там, глядишь, и маме поможет, и племянника из приюта заберет. А может, и не заберет - время упущено, в детский дом Лешку, наверное, сдали. Может, и усыновил кто. А может, и нет. Татьяна ведь говорила - слабенький. А кому они, слабенькие, нужны. Дожна же понять его жена. Деньги немалые, все проблемы за пару годиков решить можно. Почему и не подождать, не для себя постарается - для семьи...