Таня понравилась Колиной маме. Сеструха, поначалу фыркнув (тютя, мол, заточка), Таню все равно приняла всей душой. Обе женщины семейства Дорохиных внутренне сомневались – все ли ладно будет у Кольки с Татьяной, девушкой сельской, не похожей на городских, ныне раскованных и непостоянных. К Николаю ведь липло совсем другое… Колина сестра искренне желала Тане всего самого лучшего: шикарные волосы бы распустить по спине, да в стриптиз… Зачетная бы девочка была.
Простим ей эти мечтания. Время было такое. Что с девчонки взять…
Радость была в другом! Будущие сватьи хорошо знали друг друга. Как же, как же, муж Таниной мамы – давний кореш Колькиного папы, на свадьбе его гулял. Вот как тесен мир! Женщины слезливо глядели на друг друга вовремя знакомства: как годы летят! Давно ли сами в платьицах бегали…
- А мой-то алкаш…
- А мой-то…
- Да что ты, что ты, видала, видала твоего, вместе с моим за магазином пируют, даже не взяла с собой, от греха…
- Так что… Коля строго с ним распорядился…
- Да Коля у тебя молодец, вон какого сына подняла…
- Ой, да и Таня – красавица… Ой, красавица…
И обе стеснялись спросить, где будут молодые жить…
Мать не умела молиться, креститься, благословлять молодых на брак. Она понятия не имела о таких обрядах. Переживала, как переживают все нормальные мамы, за материальную составляющую свадьбы: как договориться об аренде зала, да где купить водки подешевле, если ящика четыре взять, да сватья обещала помочь с мясом, поросёнка заколят как раз… Это значит, что не надо будет краснеть перед гостями за свадебное угощение. А то повадились: такие деньжищи гребут, а на стол выкатывают капусту тушеную, в которой и мяса не найти. Будто из больничной кухни бак свистнули.
Слава Богу, дефицита нет, уж за колбасой охотиться не надо.
И тут в материнские светлые головы пришло решение: а что это они, как курицы. В деревне отмечать! Все под рукой, и дешевле!
- Да Коля что скажет?
- А что Коля скажет, согласится, дешевле ведь…
Мамы, они и есть – мамы. Дети еще ни сном, ни духом, а у матерей на всё про всё план готов.
***
И всё было. И регистрация в городе, и шампанское, и катанья к самолёту, и к пушке, и в Астрачу, к памятнику. И шумная деревенская свадьба в огромной деревенской столовой с выписанным из города диджеем и городской тамадой. И конкурсы дурацкие, и платье невесты, взятое напрокат (практичная Таня так придумала), красивое, узко прихваченное на тоненькой талии, с тремя обручами, вшитыми в тонкую материю. И заумная причёска, вавилон на голове, и голова разболелась от этого вавилона и тысячи шпилек с искусственными жемчужинками, и коса, туго заплетенная под вечер, потому что голова устала, и шпильки рассыпались по полу, и туфельки, снятые с ножек, потому что ножки устали, и жених спрятал туфельки, чтобы не украли, заколебали воровать туфельки невесты и заливать туда шампанское!
И «горько» тысячи раз, и танцы, и бабушкин дареный ковер, и сервиз немецкий «Мария» в подарок, и десятки комплектов постельного белья, и два утюга, и даже целый кухонный комбайн, и конвертики со скромными и нескромными суммами. А свинина в картошке была вкусна и горяча, и оливье в тазиках, и пироги, пироги, пирожищи – Танькина мама старалась, две ночи не спала, и Колькина мама старалась, три ночи не спала. И холодец, и жеманная сеструха с налаченной чёлкой и в дольчиках, и влажные взгляды деревенских парней на стан городской павы, облепленный в нахальный «леопард»…
И снова «горько» в тысяча первый раз, и выглаженный воротник рубашки Танькиного отца, и мятый – Колькиного папы, и у обоих – синие, алкоголические, алкающие водки кадыки…
И шарики-фонарики, и машины вязли в непроходимой деревенской грязи, а ехать в город надо, возвращаться надо, а может, и не надо, фиг с ним, завтра суббота, гуляем!
И Танины руки, и губы в шоколаде от конфеты, машинально запихнутой за бархатную щёчку. И сладость поцелуя и шепота: «Мой, любимый, дождалась!» И страсть в голову – а где – а негде – родственников полон дом, и на брачном ложе, заботливо, по дурацки бесстыдно украшенном дурацким розовым покрывалом, спит пьяный в муку Танин папа, козёл безрогий…
- Он не козёл, он хороший был…
А поцелуи крепче, и коса расплетена нетерпеливыми руками…
- Пойдем в баню, баня пустая, вот мы с тобой какие дураки! Муж и жена, а ютимся в бане!
И банный дух, сладковатый на вкус, что одуреть можно, и шорох платья (чёртовы обручи, застежки, зацепки, шпильки), и волосы, скользкой, мягкой завесой по узкой девичьей спине.
Жили в городе. Таньке учиться надо было, а Коле – работать. На заводе пока платили хорошо и без задержек – алюминий, видать, нужен был государству. Местные заводские отличались от заводчан соседнего Тихвина – у тех совсем труба, ни денег, ни будущего. Тихвинские торгаши на местный рынок переехали – выручки в разы больше, здесь деньжата водились.
Коля и Таня снимали квартиру. Дурость, конечно, расточительство, но тесниться с мамой, да с сеструхой – уж вообще… А хотелось, чтобы своё, чтобы никого рядом, только он, да Таня. Счастье любит тишину, любовь порой эгоистична. Таня не возражала, да и чего ей было возражать: из общаги, да сразу – замуж. А общежитские девчата лопались от зависти: Колька красивый, романтичный, Колька взрослый, крутой, ах! В отдельной квартире жить – ах! Без надзирательства коменды и воспиталки, без соседей и постоянного воровства продуктов из общего холодильника, все ночи напролет – только вдвоём, он и она… И в ванну розовые лепестки, и свечи выставить в форме сердца… И сладкое слово – муж мой… Ах…
А Татьяна и поверить своему счастью не могла. Будто в розовом тумане, будто в розовой вате путалась, увязнув в тоненькой, сладкой паутине. Так не бывает – она ведь все годы, все часы и дни о Коле думала. Вот как: значит, правильно: когда думаешь, мысли материализуются, и все сбывается, как задумано. Телепатия и чудеса. Ей даже бороться не надо – судьба свела. И вот он весь – ей, только ей принадлежит, и губы его, и руки, и запах его, и плечи его – и всё можно – они – родные друг другу люди, свои собственные!
Коля работал, Коля денежки в дом приносил. Отдавал Таньке. Восемнадцать лет Тане, а разум имелся. Ни копейки лишней не потратит – всё в кубышку, всё припрячет. А в планах многое – надо бы и машину купить, как без машины, да надо бы с квартирой что-то решить, а может дом в деревне, а может и то, и это?
И вымытые полы пахнут влажной древесиной, (как тогда в баньке, а, Танюха?), и на столе жареная картошка, и котлеты, и помидоры с огурцами под деревенской сметаной. И тоненькие ломти розового, с прожилками, промороженного в морозилке до прозрачности сала к огненным щам, щедро сдобренным помидорной заправкой. И на душе у Коли светло и отрадно: клетчатые, красное с белым, занавески на кухне, чай в кружке и варенье толстым слоем на булке – вкусно, Коль? – вкусно, Танюшка!
Она тоненькая, в ситцевом халатике, и губы её без помады, свежи и ярки. Её коса отливает золотом под красным абажуром (вот, купила с получки, Коль, не под лампочкой голой ужинать?), и хочется схватить эту косу, запустить в скользкий, прохладный шёлк волос пальцы, расплести косу, впиться в сочность вишневых невинных губ жены, сграбастать её в охапку и унести в пещеру, оклеенную новенькими обоями, выстланную бабушкиным ковром…
И разве песнь песней придумал Соломон? Нет, песнь песней придумывает каждый влюбленный мужчина, не зря так птицы сладко поют для своих скромных подруг…
И вечное юное счастье новой семьи, и общие планы, и предвкушение вечера перед теликом, (надо новый купить, японский, а лучше – видеодвойку), и предвкушение предстоящей субботы, и можно понежиться в постели в обнимку с женой, а потом погулять с ней по городу, а она будет тащить его на рынок, а он будет тащить её в кафе и угощать мороженым, а потом она будет тащить его в гости к свекрови, а он не хочет к матери, там скучно и хочется домой, к ужину, к телевизору, к тишине домашнего уюта…
- Я рабочку в сумку собрала, ты же в чистом поедешь, а уже в деревне переоденешься, да?
- В смысле, переоденусь?
- Мы же договаривались, на выходные в деревню, к маме, ей помочь надо, с весны бардак такой во дворе, и в огороде – тоже, твоя помощь нужна, Коль.
Песнь песней оборвалась, певчий соловей пронзил грудь об обломок деревенской деревяхи, небрежно брошенной посреди запущенного деревенского двора. Грязь, вороны, амбре вонючего хлева, грязь на резиновых сапогах, запах сырой продымленной печки, пьяная рожа тестя, уже где-то налакавшегося с утра, стыдливые слезы тёщи и жалобы на немощь… И где-то рядом, у калитки, папашенька трется. Повадился, сукин сын, к родственникам за добавками – больше ему, гадёнышу, никто в деревне не наливает – прочухали натуру. Бабка сына терпит едва, и ничего поделать не может – кровиночка… Мучал жену, мучает мать и вот – прилепился, приклеился к семье сватов, сволочь немытая, гадина, отродье…
В уютной раковине улитке тепло и удобно. И черепашке тепло и надежно. И соловью в гнезде хорошо. Вот как выбираться в этот холодный, противный, реальный мир? И зачем? Затем, что мужик, затем, что надо до конца быть мужиком. И как объяснить жёнушке, что не холода Коля боится, а самого себя. Как ей объяснить, что увидит Коля папу своего и… не сладит с перемычкой в седой голове своей. Озвереет и забудет, что натворит.
Анна Лебедева