Утром его разбудил скрип двери и женский вскрик.
— Ахти мне! Господи Иисусе!
Степан дернулся, попытался вскочить, но сил не было — только застонал от боли. Над ним стояла старая женщина в темном платке, с худым, морщинистым лицом и цепкими, светлыми, словно выцветшими, глазами. В одной руке она держала кочергу, другой крестилась.
— Ты кто такой? — спросила она строго. — Откуда взялся?
Глава 5
Начало здесь:
Когда за спиной загрохотали выс трелы и залились лаем собаки, Степан побежал. Он не думал, не выбирал дорогу — просто ломился сквозь чащу, как затравленный зверь, единственное желание которого — унести ноги, оторваться, уйти.
Ветки хлестали по лицу, раздирали кожу, но боли он не чувствовал. Слышал только, как ухает сердце, как свистит в груди воздух и как за спиной, то приближаясь, то отдаляясь, звучат крики жандармов.
— Стой! Стре лять буду!
Он не останавливался. Пу ли срезали листву над головой, впивались в стволы, но Бог или судьба миловали — ни одна не задела. Только в ноге ещё тогда, при первой облаве, сидела рваная рана от зазубренного штыка. Сейчас она горела огнем, но он бежал, не обращая внимания на боль.
Бежал он, пока не кончился лес. Впереди открылось поле, а за ним, у самого горизонта, виднелись какие-то постройки и тонкая ниточка железной дороги. Туда. Ему надо туда.
Степан перешел поле шагом, уже не в силах бежать. Опирался на палку, выломанную по дороге, хромал, падал, поднимался и снова шел. Рана открылась, кр овь на ноге запеклась коркой, и внутри, под коркой, все еще сочилось и ныло до невозможности.
К полустанку он вышел уже в сумерках. Маленькая станция, пара путей, тусклый фонарь на столбе. И — чудо из чудес — длинный товарный состав, пыхтящий паровоз, возня сцепщиков в хвосте.
Степан понимал: если останется здесь, в поле, его возьмут к утру. Собаки возьмут след, жандармы прочешут округу. Единственное спасение — город. Там много людей, там можно затеряться, раствориться, стать невидимкой.
Он прополз последние метры на животе, прячась за штабелями дров, сложенных у путей. Паровоз дал гудок, лязгнули сцепки, вагоны дернулись. Степан рванул вперед, вцепился в поручни последнего вагона, подтянулся на руках — сил оставалось только на это — и перевалился через борт внутрь.
В вагоне пахло углем и мазутом. Было темно, хоть глаз выколи. Степан забился в угол, прижался к холодному железу и закрыл глаза. Поезд набирал ход, унося его прочь от леса, от погони, от прошлого.
---
Он проспал, наверное, целую вечность. Сколько именно — не знал. Сквозь сон слышал гудки, остановки, лязг буферов, но подняться не мог — тело отказывалось слушаться, нога распухла и горела огнем, в голове шумело.
Очнулся оттого, что поезд остановился совсем и наступила тишина. Ночная, глубокая, только где-то далеко лаяли собаки да перекликались люди. Степан приподнялся, выглянул в щель.
Вокзал. Фонари. Здание с колоннами и вывеской: «Псков».
Город.
Он выскользнул из вагона, как тень. Упал на гравий, пополз на четвереньках, прячась за колесами, за штабелями шпал, за будками стрелочников. У самой ограды станции поднялся и, шатаясь, побрел в темноту, подальше от огней вокзала.
Как добрался до окраины, не помнил. Просто шел, падал, вставал и снова шел, пока не увидел покосившийся забор и старую деревянную хату, стоявшую в конце улице, чуть поодаль от остальных, темную, без единого огонька.
За домом виднелся сарай — еще более ветхий, чем сама изба, с провалившейся крышей и перекошенной дверью. Степан, пригибаясь, пролез через дырку в заборе и вполз внутрь сарая, зарылся в прелое сено, которое пахло мышами и сыростью, и провалился в тревожное забытье.
Утром его разбудил скрип двери и женский вскрик.
— Ахти мне! Господи Иисусе!
Степан дернулся, попытался вскочить, но сил не было — только застонал от боли. Над ним стояла старая женщина в темном платке, с худым, морщинистым лицом и цепкими, светлыми, словно выцветшими, глазами. В одной руке она держала кочергу, другой крестилась.
— Ты кто такой? — спросила она строго. — Откуда взялся?
Степан смотрел на нее и понимал: если скажет правду — выдаст жандармам. Если соврет — тоже не поверит. Но врать не было сил. Молчал, только смотрел затравленно, как волк, попавший в капкан.
Старуха подслеповато пригляделась, и вдруг лицо ее изменилось, вытянувшись от удивления. Кочерга опустилась, рука перестала креститься.
— Петька... — прошептала она. — Петрушенька... Ты, что ли?
Степан непонимающе моргнул.
— Не узнал? Мать я твоя, Матрена! — Голос у старухи дрогнул. — Сынок... Сыночек... Вернулся...
Степан понял: она обозналась. Приняла его за своего сына. Но сказать правду было страшно, но он попытался.
— Я не... — начал было он, но старуха уже суетилась, присаживаясь рядом, трогала его лоб, рану на ноге.
— Молчи, молчи, потом расскажешь. Вижу, натерпелся. Сейчас я тебе помогу, сейчас мой родной...
Она ушла и вернулась с водой, тряпками, какой-то мазью в глиняном горшочке. Промыла рану, перевязала, напоила отваром из трав. И все приговаривала, как она рада, какое утешение Господь ей послал и всё гладила его по голове, плакала и смеялась одновременно.
Степан молчал, не зная, что делать. А старуха внезапно вдруг остановилась, посмотрела ему в глаза внимательно, как-то по-новому, и сказала тихо:
— А ведь знаю, что не Петька ты. Мой Петенька, сынок, под Порт-Артуром пропал, еще в ту войну. Да только глаза у тебя такие же. Затравленные, как у него перед отправкой были. Но мне, старухе, все одно — сын ты мне теперь. Господь мне тебя послал в утешение на мою одинокую старость.
Степан выдохнул. Ситуация разрешается даже лучше, чем он мог мечтать...
— Соседям скажу — сын вернулся. Работал далеко, на железной дороге, а теперь домой приехал. Никто не узнает, не бойся.
Степан тогда даже не знал, как ее благодарить. Только сжал сухую старческую руку и выдохнул:
— Спасибо, мать.
Он остался у Матрены. Некоторое время лежал, потом поправился, окреп. Стал вставать. По дому у Матрены переделал всё: поправил забор, крышу подлатал, а потом пошел работать на станцию грузчиком. Прихрамывал ещё, но терпел боль. Да, платят мало, но зато маленький человек в толпе, не приметный, не заметный. Матрена всем говорила, мол сын вернулся, Петр Егорыч, работящий, тихий. Чуть не сгинул за многие годы, но вот прибыл в отчий дом, счастье-то какое! И никто не проверял, кому какое дело. У самих забот полон рот...
Прошло несколько месяцев с момента его побега, но мысли о Марфе не покидали Степана ни на минуту. И по вечерам, когда они сидели при лучине, он рассказывал Матрене про себя, про свою родную мать, про случай с сестрой, и про каторгу, про побег, про лес, про девушку Марфу, которая выходила его и ждет теперь. И что она ему милее всех на свете и даже жизнь отдал бы за неё не жалея...
— Вернуться хочу, мать, — говорил он, глядя в темноту. — За ней вернуться. Она там одна, с отцом пь яницей, с маленькими сестрами.
Матрена слушала, качала головой, а потом достала карты — старые, засаленные, с потертыми углами. Раскинула на столе, долго смотрела, водила над ними руками.
— Не езди, сынок, — сказала наконец. — Не сейчас.
— Почему?
— Вижу я... Дорога. Встреча. А дальше туман. А за туманом... — Она помолчала. — Не унесёте вы ноги, погибнете оба. И если поедешь сейчас, то смерть и тебе и ей будет. Время надо, срок...
Степан сжал кулаки, до хруста в пальцах:
— А мне что делать? Ждать, когда уб ьют ее? Или замуж выдаст отец?
— Не уб ьют, если подождешь. — твердо сказала Матрена. — Жди. И работу не бросай. На станции, на этой самой. Там тебя ждет подарок, дороже жизни. Если сейчас сорвёшься, пропустишь самое ценное в жизни. Какой именно подарок — не вижу, потому как не понятно мне. Но точно знаю, что ждёт.
Степан не понимал, о чем она. Какой подарок может ждать его, беглого каторжника, на грязной станции среди ящиков и тюков? Но Матрене верил. Не мог не верить. Самого что-то держало, а что понять невозможно...
Сжал зубы Степан и стал работать пуще прежнего, да деньги собирать по копеечке на их будущую с Марфой жизнь.
И ведь не ошиблась в своём гадании Матрёна, спустя короткое время нашёл он-таки такой подарок, который оказался дороже жизни...
Продолжение здесь:
Так же на моём канале можно почитать: