***
***
Катя осталась одна в пустой родительской квартире. Стояла в коридоре, слушая, как затихают шаги на лестнице, потом подошла к окну. Во дворе зажглись фары его машины, мотор взревел, и чёрный силуэт исчез в ночи.
Она выдохнула.
А потом телефон в её кармане завибрировал. Сообщение от отца: «Давление стабилизировали. Оставляют в больнице, наблюдаем. Ты как?»
Катя набрала ответ дрожащими пальцами: «Я дома, жду тебя».
Она не знала, сколько просидела так, когда в замке заскрипел ключ.
— Папа, — Катя вскочила. — Как мама?
— Оставили, — он стащил куртку, повесил на крючок, руки тряслись. — В больнице, но сказали, что опасность миновала. Давление сбили, сердце успокоили, завтра из реанимации переведут в палату.
— Можно к ней?
— Нет, до завтра нельзя. — Он посмотрел на дочь, и взгляд его был тяжёлым, измученным. — Ты как?
— Я... — Катя хотела сказать «нормально», но слово застряло в горле. Какое там «нормально». — Пап, это я виновата, из-за меня всё, если бы я не приехала, если бы не привезла его...
— Катя, — отец шагнул к ней, взял за плечи. — Ты здесь ни при чём. Ты слышишь? Это сердце, оно у неё вообще слабое, врачи говорили. А ты наша дочь, ты всегда здесь нужна.
Он обнял её, крепко, по-медвежьи, и Катя уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах чего-то родного, папиного.
— Иди, поешь, — сказал он, отпуская. — Я чай поставлю.
— Не хочу.
— Надо. Вон, руки дрожат. Садись.
Они сидели на кухне, пили чай и молчали. Катя смотрела в одну точку на стене, отец крутил в руках ложечку. Часы тикали, напоминая, что время идёт, а они тут, в подвешенном состоянии, ждут утра.
— Он уехал? — спросил отец наконец.
— Уехал. — Катя опустила глаза. — Сказал, что ему завтра на работу, и что мы тут не нужны.
— Козёл, — сказал отец тихо, но с такой силой, что Катя вздрогнула. — Прости, дочка, но козёл.
— Папа...
— Я молчал, Катя, я всё это время молчал, потому что ты выбрала его, потому что ты хотела быть с ним, не слышала не только нас, вообще никого. Но сейчас, когда мать в реанимации, а он... — отец сжал ложку так, что она погнулась. — Ладно, не будем. Ты устала, иди поспи.
— Я не усну.
***
Небольшое объявление. Моя книга "Алименты. Любовь и ее последствия" есть в электронном формате и аудиоформате. (нажать на синенькое и перейти)
На Озоне в бумажном варианте осталось, пишут, 45 экземпляров. Но там надо отслеживать цену. Было в районе 300 рублей, а сегодня 700 Ссылку тоже оставляю. (тут)
И ближе к лету выйдет вторая книга, там интереснее - и рассказы, и обучающая, формат другой, привязан к Семейному кодексу, напишу позднее, что там будет.
***
— Тогда полежи в спальне, а я на кухне посижу, позвоню в больницу ещё.
Катя кивнула и пошла в спальню. Легла на мамину половину кровати, уткнулась носом в подушку, пахнущую мамой: травами, чем-то сладким, домашним и провалилась в тяжёлый, чёрный сон без сновидений.
Катя провела дома несколько дней, ездила в больницу, ухаживала за мамой. И вот, спустя несколько дней её разбудил звук открывающейся двери. Катя вскочила, не понимая, где она и сколько времени.
— Тише, тише, — мамин голос. — Всё хорошо.
Катя обернулась. Мама стояла в дверях, бледная, осунувшаяся, с синяками под глазами, но живая. Рядом с ней — отец, поддерживающий под локоть.
— Мама! — Катя вскочила, подбежала, обняла, боясь сжать слишком сильно. — Мамочка, как ты? Что они сказали?
— Выписали, — мама улыбнулась слабо, но тепло. — Под подписку. Сказали, лежать, не нервничать, таблетки пить. Дома, говорят, лучше, чем в больнице.
— Давай я уложу тебя, — Катя засуетилась, поправила подушки, помогла маме лечь, укрыла пледом.
— Иди, — сказал отец. — Я пока чай поставлю, вам поговорить надо.
Он вышел, прикрыв дверь. Катя села на край кровати, взяла мамину руку. Рука была тёплая, сухая, с выступающими венами — такая родная.
— Прости меня, — прошептала Катя. — Это я виновата.
— Глупости, — мама погладила её по пальцам. — Ты здесь ни при чём, моё сердце давно доставляло проблемы.
— Если бы я не приехала с ним...
— А ты приехала, и я рада, даже несмотря на всё.
Катя опустила глаза. Она знала, что мама видит, как она осунулась, как потух взгляд, как дрожат руки. Мама всегда всё видела.
— Катя, — мама помолчала, собираясь с мыслями. Голос её изменился — стал твёрже, ровнее, будто говорила не мама, а подруга, старшая сестра, женщина, которая всё понимает. — Посмотри на меня.
Катя подняла глаза.
— Что с тобой, дочка? Ты как чужая. Я же вижу, как ты смотришь на телефон, как ты вздрагиваешь, когда он рядом. Я наблюдала за ужином: ты на него смотрела, как кролик на удава, боясь слово сказать. Расскажи мне, дочка. Я могу умереть в любой момент, но мне хотелось бы напоследок знать правду.
Катя замерла. Правду? Она и сама не знала, где правда. Она уже столько месяцев жила в тумане, что забыла, как оно — видеть ясно.
Но мама смотрела, ждала, не торопила.
И Катя заговорила.
Сначала тихо, сбивчиво, слова путались и натыкались друг на друга. Потом быстрее, горячее, будто её тошнило всем этим: месяцами молчания, страха, сомнений.
— Мама, я не знаю, что со мной. Я просыпаюсь и не понимаю, где правда. Он говорит, я плохая хозяйка, но я стараюсь делать лучше. Он говорит, я всё путаю, и я уже сама в это верю. Он говорит, я теряю ключи, забываю выключать газ, путаю его любимые блюда... А я не помню, я ничего не помню, но он говорит, значит, так и было. И я уже не знаю ничего, схожу с ума, я даже не могу рисовать, словно пустота внутри.
Мама слушала, не перебивая. Только пальцы чуть сильнее сжимали Катину руку.
— Ключи, — продолжала Катя, и слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. — Он нашёл их в машине и сказал, что я оставила. Но я помню, что заходила с ними в дом. Помню! А он сказал — не помнишь, ты всё забываешь. И я поверила.
— Газ, — выдохнула она. — Однажды утром горелка была включена. Я проснулась от запаха. Он сказал, что это я забыла выключить. А я не готовила в то утро, не вставала к плите, но он смотрел на меня так... так уверенно, так страшно, что я извинилась. Я извинилась за то, чего не делала, мама. А, может, делала и не помню? Я много чего теперь не помню.
— Бефстроганов, — всхлипнула Катя. — Я готовила его любимое блюдо, он же говорил, что любит. А утром он сказал, что никогда не любил, что я всё перепутала, что я его не слушаю. И я поверила. Я завела блокнот, чтобы записывать, что он говорит, чтобы не перепутать! Я записываю, что любит мой муж, как будто это экзамен! И это только часть, самая яркая. Вещи оказываются в неожиданных: то плед свернут и в холодильнике, то перчатки в хлебнице, то еще что-то по мелочам.
Мама прикрыла глаза. По щеке её тоже скатилась слеза, но она не шелохнулась, не прервала.
— Подруги, — Катя засмеялась сквозь слёзы, горько, надрывно. — Он сказал, что они мне завидуют, что тянут назад. И я перестала с ними общаться. Сережа звонил, я не ответила. Ленка звонила, я отказалась идти в клуб, но это разумно, все же я замужем и негоже ходить по клубам с незамужними подругами, но и мы вместе никуда не ходим, совсем. Я сижу в этом доме, как в клетке, мама, ворота закрыты, кода я не знаю, машины у меня нет, денег нет. Он даёт наличными, по пять тысяч в месяц, и то, когда мы вместе куда-то едем. Я прошу, как нищенка.
— А телефон, — Катя достала из кармана свой смартфон, протянула маме. — Он проверяет, я знаю, что проверяет, чувствую. Интернет там работает, только когда ему нужно, а когда он уезжает в командировки, вдруг начинает работать отлично. Ты понимаешь? Он управляет этим, управляет мной.
Мама взяла телефон, повертела в руках, положила на тумбочку.
— Катя, — сказала она тихо. — Ты знаешь, как это называется?
— Что? — Катя подняла заплаканные глаза.
— Газлайтинг. Это психологическое насилие. Он заставляет тебя сомневаться в собственном рассудке, ломает тебе память, чтобы ты зависела от него, чтобы ты не могла уйти, потому что будешь бояться, что без него пропадёшь.
Катя смотрела на мать, и в глазах её было что-то странное.
— Ты думаешь, я не сошла с ума? — прошептала она.
— Нет, дочка. — Мама притянула её к себе, обняла, прижала голову к груди. — Ты не сошла с ума, ты попала в ловушку, и мы тебя оттуда вытащим. Слышишь? Вытащим.
- Но я люблю его, как быть? Может, все же я не в себе.
- А ты проверь.
Катя разрыдалась в голос: громко, навзрыд, как в детстве, когда падала и разбивала коленки. Мама гладила её по голове, по спине, шептала что-то успокаивающее, и впервые за долгие месяцы Катя чувствовала, что она не одна.
Дверь скрипнула, на пороге стоял отец с чашками в руках. Лицо его было белым, как мел, глаза горели.
— Я всё слышал, — сказал он тихо. — Да, я подслушивал, и мне не стыдно.
— Папа...
— Я уничтожу его, — голос отца дрогнул. — Я просто сяду в машину, приеду и грохну его своими руками.
Он поставил чашки на тумбочку, шагнул к двери.
— Павлик, стой, — мама рванулась с кровати, но Катя её опередила.
— Папа, не надо, — она повисла у него на руке. — Пожалуйста, если ты поедешь, ты в тюрьму сядешь, а как мы без тебя?
- Пусть я сяду, но сначала…
- Ах, мне нехорошо, - прижала к сердцу руку мама, и папа тут же притих сник.
- Тогда что нам делать? — спросил он хрипло. — Что, Катя? Сидеть и ждать, пока он тебя совсем доломает?
- Павлик, - мама подошла, обняла его со спины. - Послушай меня, если мы сейчас поедем и устроим скандал, он всё перевернёт: скажет, что Катя больная, что мы её настраиваем, что она сама всё придумала. Ты же знаешь, он умеет это, мы останемся глупцами, а она будет с ним.
— И что ты предлагаешь? — он обернулся.
— Надо его поймать, чтобы она сама увидела, добыть доказательства, тогда он не сможет отвертеться.
Катя смотрела на родителей и чувствовала, как внутри разгорается маленький, тёплый огонёк.
— Я сделаю это, — сказала она. — Я вернусь и сделаю вид, что всё нормально, а сама соберу доказательства. Мне надо понимать, что происходит.
— Нет, — отец шагнул к ней. — Я не пущу тебя обратно.
— Папа, — Катя взяла его за руки. —Он не отстанет, да и вдруг это я с ума схожу? Вдруг он прав? А так я буду точно знать.
Отец смотрел на неё долго, тяжело. Потом выдохнул, сдаваясь.
— Если он тебя тронет, ему не поздоровится.
— Не тронет, он же умный. Он при людях всегда вежливый.
— Мы приедем через пару дней, — сказала мама. — Скажем, навестить тебя после больницы. Ты к тому времени уже что-нибудь наснимешь.
Катя кивнула.