***
***
Ноябрь
Катя перестала выходить на улицу. Не то чтобы Антон запрещал — он ничего не запрещал, он только «советовал» и «заботился». Просто на улице было холодно, сыро, лес стоял голый и чёрный, и гулять по пустому участку вдоль высокого забора было тоскливо.
Она сидела у окна и смотрела на серое небо, могла просидеть так полдня, не меняя позы. В голове было пусто, мысли приходили редко и какие-то чужие, будто не её.
Однажды она поймала себя на том, что разучилась мечтать. Раньше, в колледже, она могла лечь на кровать и час придумывать свою будущую жизнь — выставки, путешествия, встречи, успех. Теперь будущее обрывалось на слове «завтра». Завтра будет то же, что сегодня. Антон уедет, она будет сидеть, потом он приедет, будет ужин, потом сон. И так до бесконечности.
Ей стало страшно. Не от того, что происходит что-то ужасное, а от того, что ужасного вроде бы ничего не происходит, просто жизнь течёт медленно, как вода в стоячем пруду. И она тонет в этой воде, но не может закричать, потому что вода уже внутри.
***
Людмила Ивановна завела тетрадку. Странно, она никогда не вела дневников, а тут купила обычную школьную тетрадь в клеточку и стала записывать.
«15 ноября. Звонила Кате. Голос сонный, хотя было три часа дня. Сказала, что прилегла отдохнуть. Спросила, не болеет ли. Нет, говорит, просто устала. От чего устать, если она целыми днями дома?»
«22 ноября. Разговаривали пять минут ровно. Я засекала. На четвёртой минуте она начала прощаться. Спросила, не торопят ли её. Замялась, сказала, что у неё ужин не готов. В шесть вечера ужин не готов? Он приезжает в восемь»
«29 ноября. Катя сказала: "Всё хорошо, мама". Три раза за разговор. Когда человек говорит, что всё хорошо, три раза, значит, всё плохо. Я это знаю по школе. Дети всегда так врут»
«3 декабря. Не спала всю ночь. Папа ворочался. Утром сказал: "Всё, я больше не могу. Едем". Я его остановила. Надо быть уверенными. Надо знать точно. Если мы приедем, а она нас прогонит, мы потеряем её совсем. Он её настроит против нас, и она перестанет даже звонить. Я этого не вынесу»
«10 декабря. Сегодня она сказала: "Мама, не волнуйся". Я не волнуюсь, дочка. Я умираю. Каждую минуту. Есть разница»
В середине декабря отец пришёл с работы и застал жену сидящей на полу в коридоре. Она держала в руках фотографию: Катя на выпускном, в красивом платье, счастливая, с сияющими глазами.
— Люда, — он опустился рядом. — Что случилось?
— Я не могу больше, Паша. — Голос её был тихим, хриплым. — Я каждую ночь вижу её во сне. Она зовёт меня, а я не могу подойти, стена между нами. Я просыпаюсь и плачу. Паша, я постарела на десять лет за эти полгода.
Отец взял фотографию, долго смотрел на неё, потом встал, решительно.
— Завтра едем.
— Паша...
— Всё. Я сказал. Пусть выгоняет, пусть обижается, но я своими глазами хочу увидеть. Я хочу посмотреть в глаза этому её Антону и спросить, что он сделал с нашей дочерью.
— А если Катя не захочет с нами разговаривать?
— Захочет. — Голос отца дрогнул. — Она наша дочь, всегда будет нашей дочерью. Что бы он с ней ни делал, внутри неё есть мы. Я верю.
Мама прижалась к нему, и они долго сидели в коридоре, на холодном полу, не зажигая света. За окном падал снег — первый в этом декабре. Большими, медленными хлопьями. Как будто кто-то там, наверху, тоже не знал, что делать, и просто засыпал землю белым, чистым, чтобы скрыть всю грязь.
А Катя в это время стояла у окна в своём большом доме и смотрела на тот же снег. И думала о том, что, если бы она могла сейчас оказаться где угодно, она оказалась бы там, в той маленькой кухне, где пахнет пирогами, где мама вечно возится у плиты, а папа читает газету и ворчит на телевизор. Дома.
— Скучаешь по ним? — голос Антона раздался за спиной неожиданно. Она не слышала, как он вошёл.
— Немного, — ответила она, не оборачиваясь.
— Глупости, у тебя теперь своя семья. — Он подошёл, обнял со спины. — Я твоя семья, запомни это.
— Помню, — сказала Катя.
***
Небольшое объявление. Моя книга "Алименты. Любовь и ее последствия" есть в электронном формате и аудиоформате. (нажать на синенькое и перейти)
На Озоне в бумажном варианте осталось, пишут, 45 экземпляров. Но там надо отслеживать цену. Было в районе 300 рублей, а сегодня 700 Ссылку тоже оставляю. (тут)
И ближе к лету выйдет вторая книга, там интереснее - и рассказы, и обучающая, формат другой, привязан к Семейному кодексу, напишу позднее, что там будет.
***
И даже сама себе не поверила.
- Ладно, так и быть, звони, мы едем к ним в гости, завтра.
Катя уговаривала себя не бояться всю дорогу. Сидела на пассажирском сиденье, сжимая в кулаке ремень безопасности, и смотрела, как за окном мелькают голые деревья, серое небо, редкие машины. Антон вел молча, только пальцы чуть сильнее сжимали руль на поворотах.
— Не дёргайся, — сказал он, не глядя на неё. — Веди себя нормально.
— Я нормально себя веду, — ответила Катя, и голос её прозвучал тонко, по-детски.
— Ты как на расстрел едешь, — усмехнулся Антон. — Родители, между прочим, ждут, радоваться надо.
Она кивнула, хотя внутри всё сжималось от странного, незнакомого чувства. Родители. Мама. Папа. Она не видела их почти полгода, даже больше, время жизни в раю, который оказался...
Катя оборвала мысль: не думать, не анализировать, просто прожить этот день.
Машина въехала во двор знакомой пятиэтажки. Всё здесь было маленьким, тесным, родным до боли: облупившаяся скамейка у подъезда, старые качели, на которых она качалась в детстве, облезлый тополь.
— Ну, идём, — Антон заглушил мотор, вышел, не дожидаясь её.
Она вышла следом, ноги не слушались, в груди колотилось что-то большое и горячее.
Дверь открыла мама и замерла на пороге.
— Катенька...
Мама постарела. Катя увидела это сразу: новые морщины, седина, которую раньше она тщательно закрашивала, а теперь пробивалась некрашеными прядями, и глаза, которые смотрели на неё с такой болью и такой надеждой, что Кате захотелось провалиться сквозь землю.
— Мама, — выдохнула она и шагнула в объятия.
Мама прижала её к себе так сильно, будто боялась, что Катя растворится в воздухе. Пахло от неё всё так же — пирогами, домашним уютом, чем-то тёплым и безопасным.
— Ну что вы в дверях встали, проходите, пропустите, — раздался голос Антона, и Катя почувствовала, как мамины руки чуть напряглись. — Здравствуйте, Людмила Ивановна.
— Здравствуй, Антон, — мама отстранилась, вытерла уголки глаз, улыбнулась той самой вежливой улыбкой, за которой ничего не стояло. — Проходите, проходите, стол накрыт.
Отец стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Высокий, чуть сутулый, он смотрел на Катю, и в глазах его тоже было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.
— Папа, — сказала она тихо.
— Дочка, — ответил он, подошел, обнял, Катя чувствовала, как дрожат его руки. Папа никогда не был сентиментальным, но сейчас он прижимал её к себе так, будто она могла исчезнуть в любую секунду.
— Давайте, проходите к столу, — засуетилась мама. — Всё стынет.
За столом было тесно. Маленькая кухня, старый стол, который помнил все её школьные обеды, все праздники, все важные разговоры. Антон сидел напротив Кати, и она ловила себя на том, что каждую секунду, каждое движение сверяет с ним. Краем глаза, боковым зрением, кожей.
— Как вы тут? — спросил Антон, накладывая себе салат. Голос спокойный, уверенный, будто он здесь хозяин. — Не скучаете?
— Скучаем, — коротко ответил отец. — По дочери.
— Ну так приезжайте в гости, — улыбнулся Антон, но улыбка не коснулась глаз. — Дорога хорошая, полчаса всего.
— Ага, — отец хмыкнул. — «Полчаса», если машина есть.
— Я могу оплатить такси, — Антон пожал плечами. — Это не проблема.
— Не надо такси, — отрезал отец. — Сами как-нибудь.
Мама нервно переводила взгляд с одного на другого. Катя сидела, уставившись в тарелку, и боялась поднять глаза. Она чувствовала, как всё внутри дрожит мелкой дрожью, руки, которые она держала под столом, вспотели.
— Катюша, — мама осторожно коснулась её руки. — Ты кушай, ты такая худенькая стала. Совсем не ешь, что ли?
— Ем, мама, — Катя подняла глаза и тут же, автоматически, скользнула взглядом к Антону. Тот чуть заметно приподнял бровь. Нормально, говорил этот жест, веди себя нормально.
— А что готовишь? — спросила мама, делая вид, что не заметила этого обмена взглядами. — Научилась чему-то новому?
— Готовлю, — Катя заставила себя улыбнуться. — Борщ научилась варить. Антон говорит, что вкусно.
— Антон говорит, — повторил отец себе под нос, но так, что все услышали.
— Павел Иванович, вы что-то имеете против? — Антон отложил вилку, посмотрел на тестя с лёгкой насмешкой. — Я что, не могу оценить старания жены?
— Можешь, — отец не отводил взгляда. — Ты много чего можешь, мы видим.
— Папа, — тихо сказала Катя. — Не надо.
— Что не надо? — отец повернулся к ней, и лицо его дрогнуло. — Дочка, ты на себя посмотри, полгода была вдали от всех, а постарела за эти месяцы, глаза пустые, руки трясутся. Что он с тобой сделал?
— Папа!
— Павел Иванович, — голос Антона стал ледяным. — Я понимаю, вы переживаете, но позвольте нам самим разбираться в нашей семье. Катя взрослая девочка.
— Взрослая девочка, — отец встал из-за стола, отодвинув стул с грохотом. — Взрослая девочка, которая боится слово сказать без твоего разрешения. Я слепой, что ли? Я вижу, как она на тебя смотрит каждую секунду!
— Павлик, — мама вскочила, попыталась успокоить, но отец уже завёлся.
— Нет, Люда, хватит, — он шагнул к Антону. — Я тебя, Антон, о чём просил? Я просил беречь её, а что я вижу? Звонки раз в неделю, не более пяти минут, словно она с секундомером разговаривает, а сейчас сидит как мышка, глаза поднять боится.
— Папа, пожалуйста, — Катя вскочила, и голос её дрожал. — Всё хорошо, правда.
Она снова посмотрела на Антона. Тот сидел с непроницаемым лицом, только желваки ходили на скулах.
— Катя, собирайся, — сказал он тихо. — Мы уезжаем.
— Нет, — выкрикнула мама. — Нет, Антон, не уезжайте. Павлик, сядь, — она толкнула отца в плечо. — Сядь и замолчи! Катя только приехала!
— Людмила Ивановна, — Антон встал, поправил пиджак. — В таком настроении продолжать ужин бессмысленно. Мы приехали с миром, а нас обвиняют бог знает в чём.
— Антон, подожди, — Катя схватила его за рукав. — Давай останемся, пожалуйста.
Он посмотрел на неё долго, тяжело, потом кивнул.
— Хорошо, ради тебя.
Снова сел. Отец, поколебавшись, тоже опустился на стул. Тишина повисла такая, что слышно было, как тикают часы в коридоре.
— Давайте просто поужинаем, — мама села, разлила чай. — Поговорим о чём-нибудь хорошем. Катя, а как там у вас с домом? Не холодно?
— Нет, мама, тепло, — Катя взяла чашку, и руки её дрожали так, что чай плескался через край. — Антон всё сделал, отопление хорошее.
— Ну и хорошо, — кивнула мама, не сводя с неё глаз. — А ты что-нибудь рисуешь?
— Немного.
— Покажи в следующий раз, когда приедешь. Или мы приедем, посмотрим.
— Конечно, мама.
Разговор шёл как по битому стеклу. Каждое слово давалось с трудом. Антон отмалчивался, отец сверлил взглядом столешницу, мама пыталась удержать иллюзию нормального семейного ужина.
Катя пила чай и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёмное и тяжёлое. Она здесь, за этим столом, с самыми родными людьми, но между ними стена. И она сама эту стену построила, или ей помогли.
Она боялась смотреть на маму, потому что в маминых глазах была правда, а правду осознавать было невыносимо.
Сердечный приступ
Это случилось, когда мама встала, чтобы убрать со стола. Катя помнила каждую секунду потом, прокручивая в голове снова и снова, как замедленное кино.
Мама взяла тарелку, сделала шаг к раковине и вдруг замерла. Рука с тарелкой дрогнула, фарфор грохнулся об пол, разлетелся осколками. Мама схватилась за грудь, лицо её побледнело так, что стало страшно.
— Мама, — Катя вскочила, опрокинув стул.
— Люда! — отец рванул к ней, подхватил, не дал упасть.
Мама хватала ртом воздух, глаза её расширились от боли и страха. Она пыталась что-то сказать, но не могла, только хрипела и прижимала руку к сердцу.
— Скорую, вызывай скорую, — закричала Катя, сама не понимая, кому кричит.
Отец уже доставал телефон, трясущимися пальцами набирал номер. Антон стоял в стороне, наблюдая за происходящим с каменным лицом.
— Алло, скорая, - отец говорил громко, отрывисто. - Адрес: улица Мира, 14, квартира 5. Жена, сердце, плохо. Да, быстро, пожалуйста!
Он опустился на колени рядом с мамой, которая сидела на полу, прислонившись к стене. Катя металась рядом, не зная, что делать, чем помочь.
— Мамочка, мамочка, держись, — шептала она, гладя маму по руке. — Сейчас приедут, сейчас помогут.
Мама смотрела на неё. Сквозь боль, сквозь страх смотрела на дочку, и в глазах её было что-то, от чего у Кати сердце разрывалось на части: любовь, бесконечная, материнская любовь, которую ничем не убить.
— Всё... будет... хорошо, — прошептала мама, сжимая её пальцы.
В коридоре раздался звонок. Отец бросился открывать. В квартиру влетели двое врачей с чемоданчиками, быстро, профессионально, без лишних слов.
— Отойдите, дайте доступ, — скомандовала женщина-врач, опускаясь рядом с мамой.
Катя отступила к стене, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Она смотрела, как врачи меряют давление, слушают пульс, задают вопросы, и чувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой, которая ничего не может сделать.
— Давление двести на сто двадцать, — сказала врач. — Нужна госпитализация. Быстро.
— Я с ней, — отец шагнул вперёд.
— Один родственник может ехать, собирайтесь.
Суета, хлопанье дверей, носилки, маму увозят. Катя осталась стоять в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь. Тишина в квартире стала оглушительной.
— Ну что, — раздался голос Антона за спиной. — Весело сходили в гости.
Она обернулась. Антон стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. И на лице его не было ни капли беспокойства. Только раздражение.
— Антон, у мамы сердце, — сказала Катя, и голос её дрогнул. — Её увезли в больницу.
— Я видел. — Он посмотрел на часы. — Уже почти одиннадцать. Мне завтра рано вставать.
Катя смотрела на него и не верила своим ушам. Рядом с ней стоял мужчина, которого она считала своей защитой, своей опорой, своей семьёй. И он смотрел на часы, когда её мать увозили на скорой.
— Что ты сказал? — переспросила она тихо.
— Я сказал, что мне завтра рано вставать, — повторил Антон, не меняя тона. — Ей уже лучше, ты видела, давление сбили. Чего мы тут ждём? Поехали.
Катя покачнулась. Словно её ударили.
— Ты предлагаешь уехать? Сейчас?
— А что тут делать? — Антон пожал плечами. — В больницу нас всё равно не пустят, только отца. Будем сидеть в пустой квартире и ждать неизвестно чего? У нас свои дела, Катя.
— Свои дела, — эхом повторила она. — У мамы, может быть, инфаркт, а у тебя дела.
— Не драматизируй. — Антон шагнул к ней, взял за плечи. — С мамой всё будет хорошо, она крепкая. А мне на работу, тебе дом вести. Поехали.
Он говорил спокойно, уверенно, как всегда. И в другой раз Катя бы подчинилась, кивнула, проглотила обиду, пошла бы за ним, как ходила последние полгода.
Но сейчас она сбросила его руки со своих плеч.
— Нет.
— Что? — Антон удивился, казалось, он не расслышал.
— Я сказала — нет, — Катя подняла на него глаза. И впервые за долгое время в них не было страха. Только боль, гнев и что-то ещё, чему она сама не могла найти названия. — Я остаюсь тут, поеду в больницу к маме, поезжай один.
— Катя, не глупи. — Голос Антона стал жёстче. — Ты здесь не нужна, только будешь мешать, поехали, я сказал.
— А я сказала — остаюсь. — Она отступила на шаг, увеличивая расстояние между ними. — Ты слышишь? Я остаюсь с мамой.
Антон смотрел на неё несколько секунд. Потом его лицо изменилось — стало чужим, холодным, таким, каким она видела его только однажды, в сцене с газом.
— Как хочешь, — отрезал он. — Я поехал.
Он развернулся, взял пальто с вешалки, надел, не глядя на неё.
— Вызовешь такси, когда понадобится.
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
Катя осталась одна в пустой родительской квартире. Стояла в коридоре, слушая, как затихают шаги на лестнице, потом подошла к окну. Во дворе зажглись фары его машины, мотор взревел, и чёрный силуэт исчез в ночи.