***
***
К концу лета Катя заметила, что просыпается и первым делом смотрит на телефон, как на единственный предмет, связывающий её с внешним миром. Она листала ленту, смотрела фотографии подруг, которые ходили в кафе, на речку, на концерты, и чувствовала пустоту.
Она пробовала рисовать. Садилась в своей светлой мастерской, раскладывала краски, смотрела на сосны за окном и не могла. Руки не слушались, в голове было пусто, краски на палитре смешивались в серую массу.
— Что ты сегодня делала? — спрашивал Антон вечером.
— Рисовала, — отвечала Катя.
— Молодец. Покажешь?
— Не сейчас. Не доделала.
Она врала, потому что сказать правду: «ничего», значило признаться в том, что рай оказался клеткой.
Но ведь клетка не может быть такой красивой, правда?
Однажды она вышла к воротам подышать. Ворота были закрыты. Код она не знала - Антон говорил, что это для её же безопасности, мало ли кто забредёт. Она стояла у кованой решётки, смотрела на дорогу, уходящую в лес, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Вечером приехал Антон с цветами и шампанским.
- Грустишь? - спросил он.
- Нет, что ты, всё хорошо.
- Умница моя, - он обнял её, поцеловал в макушку. - Я так тебя люблю. Знаешь, что я понял? Мы созданы друг для друга, ты моя половинка, моя тихая гавань. Когда я на работе, то только и думаю, как вернуться к тебе.
Она улыбнулась, обняла его в ответ, грусть чуть отступила.
Август в этом году выдался душным. Катя сидела на террасе с книгой, но строчки расплывались перед глазами. Она поймала себя на том, что в который раз смотрит не в книгу, а на верхушку сосны, где ветер шевелил иголки. Мысли текли медленно, как патока, и останавливались на одном: сколько времени до его приезда?
Она жила от вечера до вечера. Утром он уезжал, и дом замирал. Вечером возвращался, и дом оживал, а она вместе с ним.
Катя не замечала, как меняется, как голос становится тише, взгляд осторожнее, каждое слово теперь задерживается на языке, взвешивается, проверяется: а не вызовет ли это его недовольство?
Ей казалось, что это и есть взросление: умение думать, прежде чем говорить, уважение к мужу.
Первая сцена случилась в середине августа.
Сцена с ключами
— Катя, ты где? — голос Антона разнёсся по дому, гулкий и недовольный.
— Я здесь, на кухне, — отозвалась она, нарезая салат.
Он вошёл, держа в руке связку ключей.
— Это что?
— Ключи, — удивилась Катя. — Наши ключи.
— Я знаю, что ключи. — Он положил их на стол с металлическим стуком. — Где они были?
— Не знаю, — Катя пожала плечами. — Наверное, в прихожей, на тумбочке. Я всегда их туда кладу.
— Не кладёшь. — Антон посмотрел на неё в упор. — Я нашёл их в машине под сиденьем. Ты что, оставила машину открытой?
— Нет, я точно закрыла. И ключи я не могла оставить в машине. Я помню, что заходила с ними в дом.
— Помнишь, — повторил Антон, и в его голосе появилась та особенная интонация, от которой у Кати внутри всё сжималось. — Ты помнишь, а ключи в машине под сиденьем лежат.
— Антон, я правда не понимаю...
- В том-то и дело, что не понимаешь. — Он вздохнул, потёр переносицу усталым жестом. — Катя, ты стала совсем беспамятная, я за тебя переживаю. Это уже не первый раз. Вчера плиту не выключила, сегодня ключи. Завтра что? Дом сожжёшь?
- Вчера плита была выключена, я проверяла!
- Я приехал, а конфорка горела, - спокойно сказал Антон. -Хорошо, что рано вернулся.
Катя открыла рот и закрыла. Она не помнила вчерашнего вечера. То есть помнила, что готовила, ели, мыла посуду, но плита? Она точно выключила. Или нет?
— Ладно, — Антон подошёл, обнял её за плечи. — Не переживай. Я просто хочу, чтобы ты была внимательнее, ты же моё сокровище. Если с тобой что-то случится, я этого не переживу.
Она прижалась к нему, вдыхая знакомый запах, и чувствовала, как обида тает. Он же заботится, переживает, а она стала рассеянной, надо быть внимательнее.
— Прости, — шепнула она в его свитер.
— Всё хорошо, малыш, я же люблю тебя, забочусь.
Вечером, лёжа в кровати, Катя вдруг вспомнила: вчера она не готовила ужин. Антон приехал поздно, они заказывали пиццу, плита вообще не включалась.
Она замерла. Холодок пробежал по спине.
- Антоша, - позвала она тихо.
Он не ответил - спал, ровно дыша. Катя посмотрела на его тёмный силуэт, на мерно поднимающуюся грудь, хотела разбудить, спросить. Но что спросить? «Ты вчера включал плиту?» Глупость. Зачем ему включать плиту?
Она отогнала мысли. Надо быть внимательнее.
***
Небольшое объявление. Моя книга "Алименты. Любовь и ее последствия" есть в электронном формате и аудиоформате. (нажать на синенькое и перейти)
На Озоне в бумажном варианте осталось, пишут, 45 экземпляров. Но там надо отслеживать цену. Было в районе 300 рублей, а сегодня 700 Ссылку тоже оставляю. (тут)
И ближе к лету выйдет вторая книга, там интереснее - и рассказы, и обучающая, формат другой, привязан к Семейному кодексу, напишу позднее, что там будет.
***
Сцена с ужином
Через неделю Катя решила устроить сюрприз. Антон в последнее время много работал, приходил уставший, и она хотела порадовать его. Перерыла кулинарные сайты, нашла рецепт бефстроганова, он как-то говорил, что это его любимое блюдо с детства. Целый день провозилась на кухне, резала мясо, пассеровала лук, колдовала с соусом.
К его приезду стол ломился: свечи, вино, салфетки красиво сложены, всё как в ресторане.
Антон зашёл, удивлённо поднял бровь:
— Ого, что за праздник?
— Просто так, — Катя сияла. — Хотела тебя порадовать. Садись, это бефстроганов, как ты любишь.
Он сел, попробовал, жевал молча, с непроницаемым лицом.
— Вкусно? — не выдержала Катя.
— М-да, — кивнул он. — Спасибо.
Больше за ужином он не проронил ни слова о еде. Говорил о работе, о проблемах с водителями, о том, что опять подвели партнёры. Катя слушала, кивала, но внутри поселился червячок: неужели не понравилось?
Утром, когда она подавала кофе, Антон вдруг сказал:
— Слушай, Катя, ты это... если готовишь, давай без экспериментов. Я вчера еле прожевал.
— Что? — Катя замерла с чайником в руках. — Но ты же сказал, что вкусно!
— Я сказал «спасибо». Это вежливость. Не мог же я при тебе плеваться.
— Антон, — обида хлынула горячей волной. — Я старалась приготовить твоё любимое блюдо, ты сам говорил.
- Я говорил? - он наморщил лоб, изображая воспоминания. - Не помню. Катя, ты вечно всё перепутаешь, я не люблю бефстроганов, я вообще мясо в соусе не очень. Ты меня совсем не слушаешь, да?
- Я слушаю, всегда тебя слушаю.
- Плохо слушаешь, - вздохнул он. - Я же говорю, ты стала рассеянная: то ключи, то плита, теперь вот это. Я за тебя переживаю, правда.
Он встал, поцеловал её в лоб и ушёл в душ, а Катя осталась стоять с чайником в руках, чувствуя, как глаза щиплет от слёз.
Она помнила, чтобы он говорил про бефстроганов, но, если он говорит, значит, не говорил. Она просто стала забывчивая: плохая жена, невнимательная.
Вечером, когда Антон уехал на встречу, Катя достала телефон и залезла в свои заметки, начала записывать всё, что он говорит. Вдруг поможет запомнить?
Список рос. «Не любит бефстроганов. Не любит, когда громко. Не любит, когда спрашиваю о работе. Любит, чтобы тихо. Любит, чтобы ужин ровно в восемь. Любит, чтобы я улыбалась, даже если грустно».
Она перечитала и заплакала.
Потом вытерла слёзы, убрала телефон и пошла готовить ужин к его приезду.
Сцена с газом
Это случилось в начале сентября. Катя проснулась от странного запаха. Открыла глаза — в комнате светло, Антон уже уехал, запах шёл снизу. Она вскочила, побежала на кухню и замерла.
Горелка на плите горела ровным синим огнём. Кастрюля, стоящая на ней, давно выкипела, дно почернело, по кухне плыл удушливый запах гари.
Катя выключила газ, распахнула окно. Сердце колотилось где-то в горле. Она не готовила сегодня утром, вообще не вставала к плите. Как горелка включилась?
Вечером приехал Антон. Вошёл, принюхался.
— Чем пахнет?
— Антон... — Катя вышла в прихожую, бледная. — Там плита... горела. Всё утро. Я не знаю, как...
— Что значит — горела? — он сбросил пальто и быстро прошёл на кухню. Осмотрел плиту, кастрюлю, открытое окно. Потом повернулся к ней.
— Ты с ума сошла? Ты оставила газ включённым?
— Я не оставляла, я утром не готовила.
— А кто готовил? — голос Антона стал ледяным. — Домовой?
— Антон, честно, я не знаю, как это случилось...
— Ты не знаешь, — повторил он. — Ты ничего не знаешь, Катя. Ты потеряла ключи, ты забыла про мои вкусы, ты оставляешь газ. — Он шагнул к ней, взял за плечи, встряхнул. — Ты понимаешь, что мы могли сгореть? Дом — это ладно, дом восстановим. А ты? Ты бы задохнулась во сне!
— Я не включала, — выкрикнула Катя, вырываясь.
— А кто? — Антон отпустил её, отступил на шаг. — Я утром уехал в семь. Плита была выключена. Выходит, ты встала, включила, забыла и легла обратно. Катя, это уже не рассеянность, это опасно.
— Я не вставала, спала до десяти.
— Ты просто не помнишь, — он покачал головой. — Это самое страшное. Ты делаешь вещи и не помнишь. Катя, может, тебе ко врачу? Неврологу? У тебя память отшибает.
— Я не хочу к врачу, — прошептала она.
— Придётся, — отрезал Антон. — Я за тебя отвечаю, ты моя жена. Если с тобой что-то случится, я себе не прощу. Завтра позвоню, запишу.
— Но я не включала...
— Хватит! — рявкнул он, и Катя вздрогнула. — Скажи спасибо, что живая осталась. И извинись за такое поведение.
Катя смотрела на него, глаза горели, губы сжаты, кулаки сжаты. Таким она его не видела никогда. И вдруг она испугалась по-настоящему, до дрожи в коленях.
— Прости, — выдохнула она.
— То-то же, — он выдохнул, расслабился, подошёл и обнял её. — Всё хорошо. Я же люблю тебя, просто боюсь за тебя. Ты моё всё, понимаешь?
Она кивнула, уткнувшись в его плечо, и не видела, как над её головой он смотрит в окно с выражением, которое трудно было назвать любящим.
Ночью, когда он заснул, Катя тихо спустилась на кухню. Долго смотрела на плиту. Потом нажала на ручку — конфорка зажглась ровным синим огнём. Выключила. Снова зажгла. Снова выключила.
Она сошла с ума? Или...
Мысль была слишком страшной, чтобы додумать её до конца. Катя вернулась в спальню, легла на край кровати и лежала с открытыми глазами до самого утра.
Социальная изоляция
В конце сентября позвонила мама. Катя сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно, когда телефон завибрировал. На экране высветилось «Мама». Сердце ёкнуло, она не разговаривала с ней почти три недели.
— Катюша, дочка, — голос мамы звучал взволнованно. — Ты как? Я волнуюсь, ты не звонишь, не пишешь...
— Мамочка, всё хорошо, — Катя старалась, чтобы голос звучал ровно. — Просто дел много, дом, готовка...
— Дел много, — эхом отозвалась мама. — А голос какой-то не такой, ты здорова?
— Здорова, всё хорошо.
— А Антон?
— Антон на работе, много работает. Мы...
— Кто это? — раздалось за спиной.
Катя вздрогнула и обернулась. Антон стоял в дверях кухни. Он должен был быть в городе до вечера.
— Мама звонит, — сказала она, прикрывая трубку ладонью.
— Дай сюда, — он протянул руку.
— Антон, я просто разговариваю...
— Дай сюда.
Катя послушно отдала телефон. Антон взял трубку, и его голос мгновенно стал приторно-вежливым:
— Людмила Ивановна, здравствуйте. Как ваше здоровье? Да-да, у Кати всё хорошо. Нет, мы не терялись, просто много дел. Конечно, передам. До свидания.
Он нажал отбой.
— Зачем ты... — начала Катя.
— Ты говорила с ней двадцать минут, — перебил Антон, глядя на экран. — Двадцать минут, Катя. О чём можно говорить двадцать минут?
- Мы просто разговаривали...
- Я слышал. Ты жаловалась?
- Я не жаловалась, сказала, что всё хорошо!
- Ты сказала это таким тоном, будто тебе плохо. Она теперь будет переживать, звонить каждый день, лезть в нашу жизнь. Ты этого хочешь?
- Нет.
- Вот и не надо. Раз в неделю позвони, скажи, что всё хорошо, и клади трубку. Пять минут максимум. Договорились?
- Договорились, - тихо сказала Катя.
Антон убрал её телефон в карман.
- Я подержу у себя. А то будешь отвлекаться.
- Но если мне нужно будет позвонить? И от чего отвлекаться?
- Надо будет позвонить, позови меня, я рядом.
Он ушёл в душ, а Катя осталась сидеть за столом: пустая кухня, пустой дом.
Через три дня ей позвонила Лена, бывшая одногруппница. Антон был рядом, читал документы в гостиной.
— Алло? — ответила Катя, видя незнакомый номер.
— Катька, привет, это Ленка. Ты чего пропала? Девчонки собираются в субботу в клуб, пойдёшь?
— Лена, привет, я не знаю...
— Кто это? — поднял голову Антон.
— Лена, — одними губами сказала Катя.
— Положи.
— Лен, я перезвоню, — быстро сказала Катя и сбросила.
— Кто такая Лена? — спросил Антон, откладывая бумаги.
— Бывшая одногруппница, мы вместе учились.
— А, эта, вторая Лена, — он поморщился. — Которая всё время по клубам?
— Ну да.
— И ты хочешь с ней в клуб? В субботу? Когда я приезжаю с работы уставший, и мне нужна жена дома?
— Я не сказала, что пойду, я сказала, что перезвоню.
— Перезвонишь и откажешься, — он посмотрел на часы. — Давай сейчас, при мне.
— Антон, это глупо.
— Катя, — его голос стал твёрдым. — Я прошу тебя об одном - откажись. Я не запрещаю, я прошу. Потому что, если ты пойдёшь, я буду сидеть и переживать: эти клубы, мужики, алкоголь. Ты моя жена, я за тебя отвечаю, откажись.
Она набрала номер.
- Лена, привет, это опять я. Извини, в субботу не могу. Да, дела, в другой раз. Пока.
Она нажала отбой и посмотрела на Антона.
- Молодец, - улыбнулся он. - Я же забочусь о тебе. Иди ко мне.
Она подошла, села рядом. Он обнял её, поцеловал в висок, и Катя закрыла глаза, подумав: «Почему я чувствую себя в клетке, если это — рай?»
К октябрю Катя перестала звонила родителям раз в неделю, строго по расписанию, которое установил Антон, ровно пять минут. «Как здоровье? Всё хорошо? Пока».
Она клала трубку и шла на кухню готовить ужин.
Иногда она подходила к воротам и смотрела на дорогу. Лес стоял жёлтый, золотой, красивый, дорога уходила в никуда, машины не ездили, люди не ходили.
Она была одна, совсем одна.
Внутри Кати поселился холод, который не могли прогреть никакие батареи.
Она просыпалась, открывала глаза и несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок. Раньше, в прошлой жизни, она вскакивала с мыслью: «Что сегодня будет интересного?». Теперь мысли были другими: «Сегодня вторник, до вечера восемь часов. Чем их заполнить?»
Она перестала рисовать. Мастерская, которую Антон с такой гордостью ей обустроил, стала самой чужой комнатой в доме. Катя заходила туда, смотрела на мольберт, на белый холст, на коробки с красками и чувствовала только усталость.
— Ты чего не рисуешь? — спросил как-то Антон, заметив, что она сидит на диване и просто смотрит в стену.
— Не знаю, настроения нет.
— Настроение надо создавать, — назидательно сказал он. — Ты же творческий человек, ты должна творить.
— Должна, — эхом отозвалась Катя.
Она вообще перестала спорить. Зачем? Каждое её слово либо игнорировалось, либо переворачивалось так, что виноватой оказывалась она, проще было молчать.
Она молчала, когда Антон рассказывал о работе, критиковал её стряпню, говорил, что она опять что-то забыла, потеряла, перепутала. Молча кивала, молча улыбалась, молча делала, что он скажет.
Иногда, глядя в зеркало, она не узнавала себя. Куда делась та девчонка, которая хохотала в библиотеке, грызла яблоко и спорила с тетей Зиной? Та, которая мечтала о выставках и верила, что жизнь — это большое приключение? Зеркало показывало другую Катю: с потухшими глазами, с опущенными уголками губ, с лицом, на котором застыло выражение вечной готовности извиниться.
- Это взросление, просто я повзрослела. Так бывает.
Катя звонила маме по воскресеньям ровно в семь вечера. Антон в это время обычно был в душе или смотрел телевизор, но Катя знала, что он слушает. Он всегда слушает.
— Алло, мама.
— Катенька, дочка! Как ты?
— Хорошо, мама, всё хорошо.
— Кушаешь?
— Кушаю.
— А чем занимаешься?
— Готовлю, убираю. Дом большой, дел хватает.
— А рисуешь?
— Немного.
— А гуляешь?
— Гуляю. Тут лес рядом, красиво.
Пауза. Мама будто ждала чего-то большего, но Катя молчала, словно слова кончились.
— Катюша, а голос у тебя какой-то уставший. Ты высыпаешься?
— Высыпаюсь, мама.
— Может, приехать? Помочь? Я могу в выходные, папа на машине...
— Не надо, мама, у нас всё есть. Антон обо всём заботится.
— Антон, Антон... — в голосе мамы проскользнуло раздражение. — А ты сама? Ты есть у себя?
— Что?
— Ты, Катя, там не потерялась?
Катя зажмурилась: хороший вопрос, только ответа на него у неё не было.
— Всё нормально, мама, правда.
— Ты звони, если что, в любое время. Мы приедем, слышишь? В любую минуту.
— Слышу, мама, спасибо.
— Мы тебя любим, дочка.
— Я вас тоже.
Она нажала отбой и уставилась в стену. «Мы тебя любим». Когда тебя в последний раз кто-то любил просто так, без условий? Антон любил, но она поймала себя на мысли, что боится этого «но», не додумала.
Из душа вышел Антон, бросил взгляд на телефон в её руке:
— Звонила?
— Да, маме.
— Долго?
— Пять минут, как ты просил.
— Молодец. — Он подошёл, поцеловал её в макушку. — Иди, мойся, а я пока ужин разогрею.
Она не знала, что мама после этого разговора сидела на кухне и плакала, что папа, войдя и увидев её лицо, сел рядом и обнял за плечи.
— Что она?
— Плохо, Паша, очень плохо. Голос... ты бы слышал этот голос: пустой, как у робота. Всё «хорошо, хорошо», но я чувствую — нехорошо. Совсем нехорошо.
— Может, устаёт? Дом большой...
— Паша, я мать, я знаю. Там что-то не так, да еще и это её постоянное «Антон обо всём заботится»... Она раньше так не говорила, раньше она говорила «я люблю», «мы счастливы», а теперь — «Антон заботится». Слышишь разницу?
— Давай съездим, — предложил он. — В выходные. Просто приедем, посмотрим.
— Нельзя, — мама вытерла слёзы. — Она же взрослая, замужем. Если мы без спроса ворвёмся, она обидится, или он её настроит против нас. Ты же видишь, как он умеет слова крутить.
— И что делать? Сидеть и ждать?
— Не знаю, — прошептала мама. — Не знаю, Паша. Я по ночам не сплю. Всё думаю о ней. Вдруг ей плохо, вдруг она плачет, а мы тут, за тридцать километров, и ничего не знаем.
Отец сжал кулаки. Поднялся, прошёлся по кухне.
— Если надо будет — заберу. Силой. Пусть обижается, пусть ненавидит. Но если там что-то не так, я её не оставлю.
— Пока рано, — мама покачала головой. — Но я буду звонить чаще, буду слушать. Если что-то услышу, поедем и заберём.
Они сидели на кухне допоздна, пили остывший чай и смотрели в окно, за которым начиналась ночь. И оба думали об одном: как там их девочка? Одна, в большом доме, с мужчиной, которому они не доверяли.