Трусики Ани пахнут чужим... Они выходят в половине двенадцатого. Я вижу его руку на ее за*нице, слышу ее смех. Я еду за ними.
***
Я не спал уже четверо суток.
Это неправда. Я сплю. Я просто не помню, когда засыпаю, и когда просыпаюсь.
Границы стерлись, как старые джинсы между ног.
Аня говорит, что я храплю. Аня говорит много чего. Аня говорит, что я параноик.
Вчера я нашел в ее сумке презервативы. Пачка на три штуки, там один. Не хватает двух. Мы не пользуемся резинками. Она говорит, что ничего не чувствует.
Я показываю ей коробку. Она говорит, что это подружка подсунула, чтоб не выбрасывать.
Она говорит, что я больной.
Я нюхаю ее вещи, когда она в душе. Пальто пахнет сигаретами. Она не курит.
Джинсы и кофта пахнут кальяном. У нас нет кальяна и мы не ходим в кальянки. Трусики Ани пахнут чужим потом. Это не она. Я сам так воняю после спортзала.
— Ты чего нюхаешь? — спрашивает она из ванной.
— Ничего.
— Ты больной, Степа.
Я больной. Я знаю.
Вторник. Она говорит, что задержится на работе. Я сижу в машине напротив офиса с пяти. Я хочу с?ать. Я хожу в бутылку, чтобы не пропустить её. Я ловкий. Станешь ловким, когда такое творится.
Она выходит в половине двенадцатого. Не одна. С ним. Я не вижу лица, только спину, руку на ее за*нице, ее смех. Она смеется так, как со мной не смеялась года три.
Я еду за ними. Они заходят в подъезд на Герцена. Обычный подъезд, облезлая дверь, кода нет, звонки не работают. Я жду. Час. Два. Курю.
Я курю из-за этой с?ки, хотя бросил полгода назад.
Выходит она в два. Одна. Садится в такси. Я еду за такси. Она приезжает домой. Смска: ты где?? Я поднимаюсь через пять минут. Она в душе. Волосы мокрые.
— Ты где была? — спрашиваю.
— На работе. Я же говорила. А ты-то где был?!
— Я видел.
— Что ты видел?
— Мужика с работы. Вас на Герцена. Ваши два часа.
Она смотрит на меня. Глаза круглые, честные, как у кота из Шрека. Как у ребенка, которого поймали на вранье, но он будет стоять до последнего.
— Тебе показалось, Степа. Ты, похоже, переработал. Тебе к врачу надо.
Я иду к врачу в четверг. Платный, хороший. За пять тысяч. Он говорит: тревожное расстройство, нарушение сна, начальная стадия паранойи. Выписывает таблетки. Я пью таблетки. Становится хуже.
Я вижу его лицо. Того мужика. Во сне, в мыслях, в отражении витрин. Лысый, с бородкой, в очках и шарфике.
Интеллигентный хер. С такими она любит. Говорит, они умные. Говорит, с ними есть о чем поговорить. Со мной, значит, не о чем.
Я нахожу его через месяц. Случайно. На страничке Наташки в однокурсниках. Это подружка. Он стоит рядом с ней на дне рождения. Подпись: «Николя с работы». Николя, б?я. Работа. Все сходится.
Я еду к нему домой. Это не на Герцена. Ну, ещё бы.
Адрес узнаю через знакомого, который знает знакомого, который работает с Наташкой. Обычная девятиэтажка, спальный район, лифт воняет блевотиной. Звоню в дверь. Открывает жена. Уставшая, в халате, из квартиры несет борщом.
— Вам кого?
— Колю.
— А вы кто?
— С работы.
— Так он на работе.
Я жду в машине до вечера. Он приезжает в десять. Один. Я выхожу, подхожу.
— Ты Коля?
— Ну.
— Ты т%ахаешь мою жену?
Он смотрит. Глаза бегают, как у крысы.
— Вы ошиблись.
— Аня. Моя жена. Ты с ней встречаешься.
— Я не знаю никакой Ани.
— Пи34ишь.
— Мужик, отвали.
Он пытается пройти. Я бью.
Первый раз в жизни бью человека. Кулак входит в его скулу мягко, как в подушку. Он падает. Я пинаю. Он закрывает голову руками. Я пинаю еще. И еще. Кто-то кричит из окна. Я убегаю.
Дома спит Аня. Лежит на спине, раскинув руки, как чертовы крылья. Сопит беззаботно. Красивая. Моя. Я смотрю на нее и вижу его руки на ее талии, его рот на ее шее, его ч:ен в ней.
Я иду на кухню. Беру нож. Самый большой, для мяса. Возвращаюсь. Стою над ней. Она открывает глаза.
— Степа? Ты чего?
— Я знаю.
— Что ты знаешь?
— Коля. Николя с работы. Я был у него.
Она садится. Смотрит на нож. Не кричит. Просто смотрит.
— Степа, положи нож.
— Ты е?алась с ним.
— Степа, нет никакого Коли.
— Я его видел. В однокурсниках. Наташкиных.
Она вздыхает. Трет лицо руками. Потом говорит:
— Степа, Наташка умерла два года назад.
Я моргаю.
— Что?
— Наташка. Моя подруга. Ты был на похоронах. Мы были вместе. Не помнишь?
Я помню похороны. Помню гроб, цветы, Аню в черном.
Но Наташка жива. Я видел ее свежие фотки в однокурсниках. Вчера видел.
— Ты не понимаешь, — говорю я. — Я видел.
— Степа, — она говорит тихо, как с ребенком. — Ты болеешь. Тебе нужна помощь.
— Я не болеею.
— Ты уже месяц не спишь. Ты говоришь с кем-то, кого нет. Ты ищешь любовников, которых нет.
Я смотрю на нож. Металл блестит в свете уличного фонаря.
— А гондоны? — спрашиваю я. — В сумке?
— Какие гондоны?
— Три штуки. Двух не хватает.
Она смотрит на меня долго. Потом встает, идет в прихожую, берет сумку, вытряхивает на пол. Косметичка, ключи, кошелек, салфетки. Никаких презиков.
— Их нет, — говорит она. — Их никогда не было.
Я смотрю на пол. Вещи лежат кучкой. Ни одной пачки.
— Я видел, — говорю я. — Я видел своими глазами.
— Степа. — Она подходит ближе. Осторожно, как к больному зверю. — Положи нож. Пожалуйста.
Я кладу нож на тумбочку. Она выдыхает. Уносит нож куда-то из комнаты. Возвращается и садится на кровать. Хлопает рядом с собой.
— Ложись спать, — говорит она. — Завтра пойдем к врачу. Вместе.
Я ложусь. Она ложится рядом, кладет руку мне на грудь. Теплая, живая. Я закрываю глаза.
Просыпаюсь от того, что кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Белый потолок. Белые стены. Запах хлорки и лекарств.
— Степан, — говорит голос. — Степан, вы меня слышите?
Я поворачиваю голову. Женщина в белом халате. Молодая, в очках, с папкой в руках.
— Где я?
— Вы в больнице, Степан. Вы помните, как сюда попали?
Я пытаюсь вспомнить. Темнота. Крики. Руки, которые держат. Укол.
— Нет.
— Вы уже три недели здесь. Вас привезла скорая. Вы были в неадекватном состоянии. Кричали, что убьете какого-то Колю.
Я молчу.
— Степан, скажите, вы помните свою жену?
— Аню? Конечно.
Заходит человек в белом халате, лет пятьдесят. Врач смотрит в папку. Потом на меня. Потом снова в папку.
— Степан, в ваших документах указано, что вы не женаты. Никогда не были женаты. В графе «близкие родственники» — мать, это проверяли, пытались найти. Она умерла пять лет назад. Больше никого.
— Это ошибка, — говорю я. — Аня приходила? Она, наверно, с ума сходит. Как я здесь оказался?.
Врач молчит. Достает из папки фотографию. Протягивает мне.
— Вы знаете эту женщину?
На фото — Аня. Точно Аня. Волосы, глаза, улыбка. Сидит в кафе, пьет кофе.
— Да, — говорю я. — Это Аня. Моя жена.
— Степан, — говорит врач. — Это фотография из вашей квартиры. Она лежала в ваших вещах. Органы проверили — такой женщины не существует. Нет документов, нет прописки, нет соцсетей, нет ничего.
Я смотрю на фото. Аня улыбается мне. Живая, настоящая.
— Она есть, — говорю я. — Я ее люблю. Она изменяла мне. Я ее...
Я замолкаю. Вспышка. Темнота. Кровь. Нож.
— Что я сделал? — спрашиваю я.
Врач закрывает папку.
— Вы ничего не сделали, Степан. Вы живете один. Вы напали на соседа снизу. Он просто проходил мимо, а вы выскочили с ножом и кричали, что он спит с вашей женой. У соседа сотрясение, сломанная челюсть. Благо, от ножа он увернулся. Вы здесь уже три недели.
Я смотрю на свои руки. Чистые, белые, с коротко стриженными ногтями.
— А Аня?
— Нет никакой Ани, Степан. Никогда не было.
Врач и женщина выходят. Вполголоса она говорит доктору: «Может быть он вообще эту фотку в нейросети сделал». Дверь закрывается с металлическим лязгом.
Я лежу на койке. Смотрю белый ровный потолок.
Где-то в голове, глубоко, почти неслышно, смеется женщина. Смеется Аня. Тем смехом, каким она смеялась, когда говорила, что я параноик.
— Ты больной, Степа, — шепчет голос. — Ты все придумал.
Я закрываю глаза. Открываю. Потолок все тот же. Белый. Больничный.
— Я люблю тебя, — говорю я в пустоту.
Никто не отвечает.
Сосед по палате, худой старик с пустыми глазами, сидит на своей койке и смотрит на меня.
— Кого любишь? — спрашивает он.
— Жену.
— А где она?
***
Рекомендую почитать: