Знаешь, я до сих пор помню запах того вечера. Жареная картошка с луком, чуть подгоревшая, потому что я отвлёкся на телефон. Стоял у плиты, помешивал лопаткой, а сам смотрел на экран. Лена написала: «Еду к маме, вернусь поздно, не жди». Обычное сообщение. Я даже не задумался. Ответил «ок», перевернул картошку, открыл пиво. Сел перед телевизором. Обычный вечер обычного мужика, которому тридцать шесть лет и который думает, что в его жизни всё более менее нормально.
Но нормально не было. Уже давно.
Просто я не замечал. Или не хотел замечать, что точнее.
Мы с Леной вместе девять лет. Познакомились на корпоративе у общих знакомых. Она тогда работала в турагентстве, носила смешную чёлку, много смеялась и курила тонкие сигареты на балконе. Я подошёл попросить зажигалку, хотя сам не курил. Классика жанра. Она посмотрела на меня, прищурилась и сказала:
— Ты же не куришь.
— Откуда знаешь?
— Зажигалку просишь, а сигарет нет.
Я засмеялся. Она тоже. Вот с этого смеха всё и началось. Через полгода мы съехались, через год я сделал предложение, через полтора была свадьба. Всё как у людей. Родители одобрили, друзья порадовались, тёща плакала на свадьбе от счастья. Нормальная семейная история, каких тысячи.
Первые три года были хорошими. Правда хорошими, без натяжки. Мы ходили в кино, готовили вместе по выходным, ездили на море каждое лето. Я работал инженером в строительной компании, она осталась в своём турагентстве. Денег хватало. Не шиковали, но и не считали каждую копейку. Квартира съёмная, машина в кредит, планы на ипотеку. Обычная жизнь.
Потом что-то стало меняться. Не резко, не обвалом, а так... по чуть-чуть. Как обои отклеиваются в углу. Сначала незаметно, а потом смотришь, и уже целая полоса висит.
Лена стала чаще задерживаться на работе. Ну, я не ревнивый. Никогда не был. У неё сезон, клиенты, горящие путёвки. Понятно. Потом она записалась на йогу. Три раза в неделю. Я только порадовался, здоровье-то важно. Потом начала бегать по утрам. Раньше её из кровати краном не вытащишь, а тут в шесть утра подъём и на пробежку. Я ещё пошутил тогда:
— Ленка, ты что, к марафону готовишься?
Она улыбнулась как-то краем рта и сказала:
— Просто хочу быть в форме.
Для кого, я тогда не спросил. А надо было.
Ещё был момент с телефоном. Раньше он у неё лежал где попало: на кухне, на диване, в коридоре на тумбочке. А тут стал всё время при ней. В ванную с телефоном, в туалет с телефоном, спать ложится, телефон под подушкой. Я заметил, но объяснил себе это так: ну, все сейчас с телефонами не расстаются, это нормально. Что тут такого.
Многое я себе объяснял. Удобно так, знаешь. Когда не хочешь видеть правду, мозг сам подкидывает отличные версии. Удобные, гладкие, без острых углов.
Тот вечер, с картошкой и пивом, был в четверг. А в пятницу я поехал к Серёге, другу своему. Мы с ним с института знакомы, он живёт через два района, работает автомехаником. Нормальный мужик, без заморочек. Мы иногда собираемся у него в гараже, пьём пиво, чиним что-нибудь. Мужская терапия, как он это называет.
Сидим, значит, в гараже. Он ковыряется в движке старой «Мазды», я на табуретке, с банкой в руке. Тепло, пахнет маслом и бензином. Радио бубнит что-то фоном. Хорошо.
— Слушай, — говорит Серёга, не поднимая головы от двигателя, — а Ленка твоя чего вчера в центре делала?
— В смысле? Она к маме ездила.
Серёга поднял голову. Посмотрел на меня. Вытер руки тряпкой. Медленно так.
— Андрюх, я вчера вечером у «Перекрёстка» на Ленинградке стоял, пробка была. Видел её. Она из кафешки выходила. Не одна.
— С кем?
— Мужик какой-то. Высокий, в пальто. Они... ну, нормально так общались. Улыбались.
Я молчал. В голове было пусто. Вот реально пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель. Стоишь посередине и не понимаешь, куда сесть.
— Может, клиент, — сказал я.
Серёга ничего не ответил. Просто посмотрел. И в этом взгляде было всё.
Знаешь, есть такой момент, когда ты уже знаешь правду, но ещё не готов её принять. Вот я был именно там. Между «не может быть» и «а ведь всё сходится». Это как стоять на краю. Ещё не упал, но земля под ногами уже поехала.
Я допил пиво. Смял банку. Встал.
— Ладно, поеду.
— Андрей, — Серёга окликнул меня у двери. — Ты это... не руби с плеча.
Я кивнул и вышел. Сел в машину. Завёл двигатель. Руки нормальные, не трясутся. Голова ясная. Только внутри такое ощущение, будто кто-то взял и повернул ручку громкости на ноль. Весь мир стал тихий. Фонари, дорога, встречные машины. Всё как в немом кино.
Домой ехал минут сорок. Лены не было. На кухне стояла моя вчерашняя тарелка, я её так и не помыл. На холодильнике магнитик из Турции, мы его два года назад привезли. Лена тогда обгорела, ходила красная, злилась, а я мазал ей спину кремом и смеялся. Она шипела: «Не смешно!» А потом тоже начинала хохотать.
Я сел за стол. Достал телефон. Открыл её контакт. Долго смотрел на фотографию. Лена с кошкой на руках, щурится от солнца. Это прошлым летом, на даче у её родителей.
Позвонить? Спросить? «Ты где была вчера?» И что? Она скажет: «У мамы, я же написала». И я скажу: «Серёга видел тебя в центре с каким-то мужиком». И начнётся. Крики, обвинения, «ты мне не доверяешь», «это был коллега», «ты параноик». Классический сценарий. Я его в голове прокрутил раз десять за те сорок минут в машине.
Нет. Я решил по-другому.
Я решил подождать.
В субботу Лена вернулась утром. Весёлая, лёгкая. Пахла не своими духами. Ну, то есть духи были её, «Шанель» какой-то номер, она его года три уже носит. Но к ним примешивалось что-то другое. Не табак, не еда. Что-то свежее, чужое.
— Привет! — она чмокнула меня в щёку. — Мама пирогов напекла, я тебе привезла.
Поставила пакет на стол. Я заглянул: пироги с капустой, домашние. Тёщины.
Вот тут я на секунду засомневался. Реально тёщины пироги. Маргарита Павловна печёт их всегда одинаково: кривоватые, с толстыми краями, но вкусные до невозможности. Может, Лена правда была у мамы? Может, Серёга ошибся? Темно было, пробка, мало ли. Похожая девушка в похожей куртке.
Мозг опять подбросил удобную версию. И я почти за неё ухватился.
Почти.
Но потом Лена пошла в душ, а на кухне зазвонил её телефон. Она его оставила на столе, рядом с пирогами. Звонок короткий, два гудка и сброс. На экране высветилось: «Аня работа».
Я не стал брать трубку. Просто посмотрел. «Аня работа». У Лены на работе нет никакой Ани. Я знаю весь её коллектив: Ирина Сергеевна, Катя, Олег, Марина. Аню я не слышал ни разу за все годы.
Телефон лежал на столе, и я стоял над ним, как над пропастью. Один свайп, и я узнаю. Или не узнаю. Или узнаю то, чего не хочу знать.
Из ванной донёсся звук воды. Лена что-то напевала. Что-то весёлое, без слов.
Я отошёл от стола. Сел на стул. Закрыл глаза.
Вот так это и начинается, подумал я. Не с крика, не со скандала. С тишины и кривоватых пирогов на столе.
Следующую неделю я жил как шпион в собственном доме. Это странное ощущение, когда ты рядом с человеком, ешь с ним за одним столом, спишь в одной кровати, а сам наблюдаешь. Фиксируешь. Запоминаешь.
Понедельник. Лена ушла на работу в восемь. Написала в обед: «Задержусь, совещание». Вернулась в девять. Выглядела уставшей. Нормально.
Вторник. То же самое. Ничего подозрительного.
Среда. Лена после работы поехала на йогу. Я проверил расписание студии на сайте. Занятие в среду есть, в семь вечера. Совпадает. Опять нормально. Я уже стал думать, что накрутил себя.
А в четверг она опять написала: «Еду к маме».
И вот тут. Я не знаю, что на меня нашло. Честно. Я не из тех, кто следит, проверяет, читает чужие переписки. Мне всегда казалось, что это ниже достоинства. Что если ты дошёл до слежки, то отношения уже кончились. Я так Серёге говорил, когда у него была история про измену жены. Красиво рассуждал. Пока не коснулось меня самого.
Я вышел из дома через десять минут после Лены. Сел в машину. Она поехала на метро, я знал, на какой станции она садится. Но я не за ней поехал. Я поехал к тёще.
Маргарита Павловна жила на другом конце города, в Бирюлёво. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Я эту дорогу знал наизусть. Ездил туда сто раз.
Припарковался во дворе. Позвонил в домофон.
— Кто?
— Маргарита Павловна, это Андрей.
— Андрюша! Заходи, заходи!
Поднялся. Тёща открыла дверь, в фартуке, руки в муке. Опять пироги.
— Какими судьбами? Один? А Леночка где?
Вот. Вот этот момент. «А Леночка где?»
Если бы Лена ехала сюда, тёща бы не спрашивала. Она бы сказала: «А, вы вместе?» или «Леночка звонила, что выехала». Но она спросила: «А Леночка где?»
У меня в груди что-то сжалось. Как кулак. Маленький, холодный кулак.
— Да по делам она, — сказал я. — Я мимо проезжал, дай, думаю, заеду. Давно не виделись.
— Ой, правильно! Проходи! Чай будешь? У меня пироги как раз подходят.
Я прошёл на кухню. Сел за знакомый стол с клеёнкой в цветочек. Маргарита Павловна засуетилась, поставила чайник. На подоконнике стоял кактус, который тёща звала Петровичем. Рядом фотография: Лена маленькая, лет шесть, с бантами и без передних зубов.
— Маргарита Павловна, — сказал я, — а Лена к вам когда последний раз заезжала?
Тёща задумалась. Наморщила лоб.
— Так... на прошлой неделе, в воскресенье. Мы с ней в «Пятёрочку» ходили, я одна тяжёлое не дотащу. А что?
В прошлое воскресенье. Не в четверг. Не вчера. В воскресенье.
— Да нет, ничего. Просто думал, может, она на неделе заезжала.
— Нет, на неделе не была. Звонила в понедельник, спрашивала, как давление у меня. Хорошая девочка.
Хорошая девочка. Ну да.
Я выпил чай. Съел пирог. Поговорил с тёщей про давление, про соседку с пятого этажа, которая затопила четвёртый, про цены в аптеке. Обычный разговор. Только у меня во рту всё было картонным. И пирог, и чай, и слова.
Уехал через час. Сел в машину. Руки на руле. Двигатель не завожу. Сижу.
Значит, не к маме. Серёга не ошибся. «Аня работа» — это не Аня. И йога по средам — может, тоже не йога.
Я достал телефон. Открыл наш чат с Леной. Последнее сообщение от неё: «Еду к маме, буду поздно, целую». Смайлик с сердечком.
Я долго смотрел на этот смайлик. Красное сердечко на белом экране. Такая маленькая ложь в красивой обёртке.
Потом завёл машину и поехал домой. По дороге заехал в магазин, купил пиво и замороженные пельмени. Стоял в очереди на кассе за бабушкой, которая долго считала мелочь. Кассирша вздыхала. За окном темнело. Обычный четверг.
Только не обычный. Совсем не обычный.
Дома я сварил пельмени, открыл пиво, сел перед телевизором. На экране какой-то сериал, я даже не понял какой. Люди разговаривали, ругались, мирились. Нормальная история из жизни, только чужая. А я сидел и думал о своей.
Девять лет. Девять лет вместе. Из них последний год, как теперь становилось понятно, с трещиной. Или два года? Или три? Когда она начала бегать по утрам? Когда записалась на йогу? Когда телефон стал её третьей рукой?
Я пытался вспомнить, когда мы последний раз разговаривали. Не «передай соль» и «мусор вынеси», а по-настоящему. Сидели друг напротив друга, смотрели в глаза, говорили о чём-то важном. О нас. О том, чего мы хотим. О будущем.
Не вспомнил. Может, полгода назад? Год? Это пугало больше, чем «Аня работа» на её телефоне.
Лена вернулась в одиннадцать. Я уже лежал в кровати, делал вид, что сплю. Она тихо разделась, легла рядом. От неё пахло холодным воздухом и теми же не-её духами. Она повернулась на бок, спиной ко мне.
Между нами было сантиметров двадцать. И пропасть.
Я лежал с открытыми глазами и слушал, как она дышит. Ровно, спокойно. Через пять минут уснула. Так просто. Пришла от... неважно откуда, легла рядом с мужем и уснула. Без малейшего беспокойства.
А я не спал до четырёх утра.
В пятницу я позвонил Серёге.
— Ты то кафе помнишь? На Ленинградке?
— Ну.
— Какое именно?
— «Кофемания», кажется. Или нет... «Шоколадница»? Блин, Андрюх, я на светофоре стоял, мельком видел. Но она точно выходила из заведения где-то между «Динамо» и «Аэропортом». Правая сторона.
— Ладно. Спасибо.
— Ты чего задумал?
— Ничего. Просто хочу знать.
Вот именно. Просто хотел знать. Не устраивать сцены, не бить посуду, не кричать. Просто знать правду. Потому что жить в тумане я больше не мог. Это как зубная боль: можешь терпеть, можешь глушить таблетками, но пока не сядешь в кресло и не узнаешь, что там, покоя не будет.
Выходные прошли нормально. Мы с Леной ездили в «Икею», купили новые полотенца и какую-то дурацкую свечку, которая пахла ванилью. Обедали в их кафе, ели фрикадельки. Лена смеялась, показывала мне смешные кружки с надписями, тянула в отдел с пледами.
— Смотри, какой мягкий! Давай возьмём?
— Давай.
Я смотрел на неё и думал: вот она, моя жена. Та самая девчонка с чёлкой и тонкими сигаретами. Она здесь, рядом, держит меня за руку, выбирает плед. И одновременно она где-то далеко. В месте, куда мне нет доступа. С человеком, о котором я ничего не знаю.
Это раздвоение сводило меня с ума. Какая из Лен настоящая? Та, что смеётся в «Икее», или та, что пишет «еду к маме» и едет в кафе на Ленинградке?
В воскресенье вечером, когда Лена принимала ванну, я сделал то, чего никогда не думал, что сделаю. Взял её телефон. Он лежал на тумбочке, экраном вниз. Я знал код, она его не меняла: дата нашей свадьбы. 1706. Семнадцатое июня.
Руки не тряслись. Я был спокоен. Ненормально спокоен, как хирург перед операцией.
Открыл контакты. «Аня работа». Нажал. Номер. Обычный московский номер. Посмотрел переписку. Но переписки не было. Чисто. Всё удалено.
Открыл «Ватсап». Нашёл «Аня работа». Тоже пусто. Ни одного сообщения. Но контакт есть, и значок «онлайн» горит зелёным.
Потом я заглянул в «Телеграм». И вот тут...
Нет, переписку я не нашёл. Лена была не дура, всё чистила. Но я нашёл другое. В сохранённых сообщениях лежала фотография. Одна. Букет цветов. Розовые пионы, красивые. И подпись: «Спасибо за вечер». Точка. Без имени, без контекста.
Я закрыл телефон. Положил обратно. Экраном вниз, как и было.
В ванной журчала вода. Лена что-то напевала. Опять без слов. Тот же мотив, что в субботу.
Я вышел на балкон. Закурил. Я бросил четыре года назад, но у соседа всегда была пачка на перилах, он оставлял. Взял одну, прикурил от кухонной зажигалки. Затянулся. Голова закружилась от непривычки, и на секунду стало так хорошо. Глупо, конечно. Но на секунду мир стал чётким и простым: вот ночь, вот сигарета, вот дым, вот звёзды. Всё остальное не важно.
Но секунда прошла, и всё остальное вернулось.
В понедельник я отпросился с работы после обеда. Сказал начальнику, что к врачу. Поехал на Ленинградку. Нашёл тот район, между «Динамо» и «Аэропортом». Правая сторона. Там было три заведения рядом: «Шоколадница», маленькая кофейня без названия и ресторанчик «Оливье».
Я не знал, что ищу. Не знал, зачем приехал. Стоял на тротуаре, смотрел на витрины. Люди шли мимо, кто-то толкнул плечом, буркнул «извините». Холодно было. Ветер с проспекта бил в лицо.
И тут я понял одну вещь. Простую, как кирпич. Я могу стоять тут хоть до ночи, могу нанять детектива, могу поставить программу на её телефон. Могу неделями копаться в уликах, собирать доказательства, строить дело. А могу просто спросить.
Посмотреть ей в глаза и спросить.
Но я знал, что если спрошу и она соврёт, я не выдержу. А если скажет правду...
Тоже не выдержу.
Вот в этом и был весь ужас. Оба варианта вели в одну точку. В ту, где больно.
Я сел в машину. Достал телефон. Набрал номер «Ани работа». Палец завис над кнопкой вызова. Зелёный кружок с трубкой. Одно нажатие.
Не нажал. Сбросил. Положил телефон на сиденье.
Поехал домой.
На кухне нашёл ванильную свечку из «Икеи». Зажёг. Запах поплыл по комнате, сладкий и тёплый. Не к месту совершенно. Я сидел за столом, смотрел на огонёк и думал: а может, не надо ничего знать? Может, знание — это переоценённая штука? Может, некоторые двери лучше не открывать?
Но я уже стоял перед этой дверью. И замок был сломан.
В среду Лена пошла на йогу. В семь вечера, как обычно. Я подождал пятнадцать минут и поехал к студии. Небольшое помещение на первом этаже жилого дома, вывеска «Прана», мягкий свет в окнах.
Я припарковался через дорогу. Видел, как внутри двигаются силуэты. Йога действительно была. Я просидел в машине полтора часа. В половину девятого из студии стали выходить люди. Женщины с ковриками, в спортивных штанах и куртках. Лена вышла третьей. С ковриком, в своей серой куртке.
Она шла к метро. Одна. Никого рядом. Обычная женщина после обычной тренировки.
Я выдохнул. Ну вот, значит, йога — это йога. Уже легче.
Но в четверг...
В четверг она снова написала: «Еду к маме».
И я снова поехал следом. Только на этот раз не к тёще. Я поехал на Ленинградку.
Припарковался на боковой улице, недалеко от того места, где был в понедельник. Было уже темно, часов семь вечера. Фонари горели оранжевым. Снег мелкий, колючий. Я сидел в машине и ждал. Сам не знал чего.
А потом увидел.
Лена. Моя жена. В своей серой куртке и чёрной шапке. Она шла по тротуару. Не одна. Рядом мужик. Высокий, в тёмном пальто. Как Серёга и описывал. Они шли рядом, не за руки, но близко. Очень близко. Так, как ходят люди, между которыми нет расстояния.
Они остановились у кофейни, той маленькой, без названия. Он открыл ей дверь. Она вошла. Он следом.
Я сидел в машине. Двигатель работал, печка дула тёплым воздухом. На лобовом стекле таяли снежинки. И мир, который я знал, который я девять лет строил кирпичик за кирпичиком, тихо складывался, как карточный домик.
Без грохота. Без пыли. Просто... сложился.
Я не помню, сколько просидел. Может, десять минут, может, сорок. Время стало ватным, нереальным. Мимо проезжали машины, шли люди, кто-то смеялся. Обычный вечер обычного города. А я сидел внутри своей собственной катастрофы, и никто вокруг даже не подозревал.
Потом я завёл машину и уехал. Не стал ждать, пока они выйдут. Не стал фотографировать. Не стал врываться в кафе. Не стал звонить. Просто уехал.
Дома сварил пельмени. Опять. Открыл пиво. Опять. Сел перед телевизором. Экран светился, но я не видел, что на нём. Внутри было тихо. Не больно, не зло, не грустно. Просто тихо. Как после взрыва, когда ещё не понимаешь, ранен ты или нет.
Лена пришла в десять. С пирогами. Опять тёщины. Значит, заехала к маме. Или мама передала заранее. Или... да какая разница.
— Привет! — она улыбнулась. — Мама просила передать, что ждёт нас в воскресенье на обед.
— Угу.
— Ты чего такой? Устал?
— Да, на работе завал.
Она кивнула, погладила меня по голове мимоходом, пошла в душ. Я сидел с куском пирога в руке и думал: вот она, жизненная ирония. Она гладит меня по голове, и рука тёплая, и жест привычный, и вроде бы всё как всегда. Только ничего уже не как всегда. И она не знает, что я знаю. А я не знаю, что с этим делать.
Ночью я опять не спал. Лежал, смотрел в потолок. Трещина на штукатурке, прямо над нашей кроватью. Она там с тех пор, как мы сюда въехали. Я каждый год говорю, что заделаю. И каждый год не заделываю. Символично, да?
Где-то к трём ночи я принял решение. Не скандалить. Не следить. Не копать. Спросить. Прямо. Утром.
С этой мыслью я наконец уснул.
Утро пришло серое, пасмурное. Лена варила кофе. Она всегда встаёт раньше меня по пятницам, у неё планёрка в девять. Стояла у плиты в моей старой футболке и трусах, волосы собраны в хвост. Босые ноги на холодном полу.
Я вошёл на кухню. Она обернулась.
— О, проснулся! Кофе будешь?
— Буду.
Она налила. Поставила передо мной кружку. Ту самую, из «Икеи», с надписью «Лучший муж». Она её купила мне на двадцать третье февраля три года назад. Шутка такая была.
Я взял кружку. Отпил. Кофе горький, она всегда забывает сахар.
— Лен.
— М?
— Сядь.
Она посмотрела на меня. Что-то в моём голосе, видимо, зацепило. Она медленно опустилась на стул напротив. Кофе в руках, обеими ладонями обхватила чашку.
— Что случилось?
Я молчал секунду. Две. Три. За окном каркнула ворона. Холодильник загудел.
— Ты вчера была не у мамы.
Тишина. Не та уютная кухонная тишина, а другая. Тяжёлая. Звенящая.
Лена не шевельнулась. Только пальцы на чашке побелели.
— Андрей...
— Я был у Маргариты Павловны на прошлой неделе. Она сказала, ты не заезжала к ней с воскресенья.
Лена опустила глаза. Смотрела в свой кофе, как будто там было написано, что сказать.
— Я видел тебя вчера. На Ленинградке. С мужиком в пальто.
Она подняла голову. Глаза влажные, но не плачет. Губы сжаты.
— Сколько? — спросил я.
— Что — сколько?
— Сколько это продолжается?
Она поставила чашку. Медленно, аккуратно, чтобы не звякнуть. Вздохнула. Длинный такой вздох, как будто из неё что-то выходило. Воздух, тайна, тяжесть.
— Четыре месяца.
Четыре месяца. Я прикинул. Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Она начала бегать по утрам в сентябре. Записалась на йогу в августе, но телефон стал прятать именно осенью. Всё сошлось.
— Кто он?
— Его зовут Дмитрий. Мы познакомились через... не важно. Он клиент. Был клиентом. Пришёл тур покупать.
— Тур покупать, — повторил я.
— Андрей, я не хотела...
— Не надо, — я поднял руку. — Не надо «я не хотела». Четыре месяца — это не «не хотела». Это вполне себе хотела.
Она сглотнула. Кивнула. Чуть-чуть, еле заметно.
— Ты права, — сказал я. — Честнее так.
Мы сидели друг напротив друга. Кухня шесть метров. Стол между нами, клеёнка со следами от горячих кружек. За окном начался дождь. Мелкий, нудный. Капли стучали по карнизу, и этот звук был единственным, что заполняло тишину.
— Ты его любишь? — спросил я.
Лена долго молчала. Потом сказала:
— Я не знаю.
— Ну, хотя бы честно.
— Андрей, я правда не знаю. Мне с ним... по-другому. Не лучше, не хуже. По-другому.
— По-другому — это как?
Она потёрла лоб. Помолчала.
— Он меня слушает.
Это было как удар. Не потому что обидно, а потому что справедливо. Он её слушает. А я? Когда я последний раз слушал? Не кивал, не угукал, не ждал, пока она договорит, чтобы переключить на футбол. А реально слушал?
— Лен, я тебя тоже слушаю.
— Нет, Андрей. Ты слышишь. Это разные вещи.
Вот тебе и разговор за кухонным столом. Вот тебе и история про отношения. Оказывается, пока я думал, что у нас всё нормально, она задыхалась. А я не замечал, потому что она дышала тихо.
— Ты хочешь уйти? — спросил я.
— Я не знаю.
— Лен, перестань «не знать». Ты взрослый человек. Четыре месяца ты знала, что делаешь. Каждый четверг знала, куда едешь. Каждый раз врала. Ты что, случайно врала? Четыре месяца случайно?
Она заплакала. Тихо, без звука. Слёзы потекли по щекам, она даже не вытирала. Просто сидела и плакала.
Знаешь, что самое тяжёлое? Не злость. Злость — это энергия, она хотя бы даёт силы. Самое тяжёлое — это когда тебе жалко. Когда ты смотришь на человека, который тебя предал, и тебе его жалко. Потому что ты его любишь. Всё ещё. Несмотря ни на что.
Я встал. Налил ей воды. Поставил стакан перед ней. Она взяла, отпила глоток. Руки дрожали.
— Я не прошу тебя решать прямо сейчас, — сказал я. — Но мне нужно знать одно: ты хочешь попробовать это починить? Нас. Или всё?
— Я хочу, — прошептала она. — Но я не знаю, можно ли.
— Это не от тебя зависит.
— От кого тогда?
— От нас обоих. Но начать должна ты. Потому что сломала ты.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Я стоял рядом и не знал, что делать. Обнять? Уйти? Сказать что-то важное?
Я просто стоял. И дождь шёл за окном. И холодильник гудел. И кофе остывал в кружке «Лучший муж».
Я ушёл из кухни. Оделся. Взял ключи от машины.
— Ты куда? — крикнула она из кухни.
— Подышать.
Вышел во двор. Дождь уже перестал, только с деревьев капало. Воздух пах мокрой землёй и опавшими листьями. Хотя какие листья в январе. Просто сыростью пахло. Городской зимней сыростью.
Сел в машину. Не завёл. Просто сидел.
Четыре месяца. Сто двадцать дней. Примерно шестнадцать четвергов. Шестнадцать раз «еду к маме». Шестнадцать раз ложь, поцелуй в щёку и смайлик с сердечком. Шестнадцать раз пироги от тёщи как прикрытие.
И я ни разу не заподозрил. Ни разу. Если бы не Серёга со своей пробкой на Ленинградке, я бы, наверное, до сих пор сидел перед телевизором и думал, что жизнь идёт своим чередом.
Дурак? Наверное. Но не тот дурак, который не видит, а тот, который не хочет видеть. Потому что видеть — больно. А не видеть — удобно. До поры до времени.
Я поехал к Серёге. Он был в гараже, как обычно. Увидел меня, всё понял по лицу.
— Сядь, — сказал он, — пиво в холодильнике.
Я достал банку. Сел на знакомую табуретку. Руки были ледяные.
— Она призналась, — сказал я.
— Блин.
— Четыре месяца. Какой-то Дмитрий. Клиент из турагентства.
— Вот те на.
Серёга сел напротив. Тряпку бросил на верстак. Посмотрел на меня.
— Ты как?
— Не знаю. Нормально. Нет, не нормально. Никак.
— Это бывает. Я когда узнал про Наташку, тоже три дня в ступоре был. Как робот ходил. На работу, с работы, ел, спал. А потом накрыло.
— Ты когда развёлся, жалел?
Серёга почесал затылок.
— Жалел, что не раньше. Мы с Наташкой ещё полгода после того, как я узнал, пытались. Терапевт, разговоры, «давай попробуем». Хуже не придумаешь. Потому что доверие — оно как стекло. Разбил — можешь склеить. Но трещины останутся. И ты каждый раз будешь смотреть на это стекло и видеть трещины.
— Мудро.
— Это не мудрость. Это опыт, а опыт — штука невесёлая.
Мы помолчали. В гараже пахло маслом. На полке стояла фотография: Серёга с Наташкой на море, оба загорелые, счастливые. Он не убрал. Я раньше не замечал.
— Серёг, а ты фотку чего не снял?
Он посмотрел на полку. Усмехнулся.
— А зачем? Были хорошие времена. Они никуда не делись. Просто кончились.
Я допил пиво. Посидел ещё немного. Потом поехал домой.
Лены не было. На кухонном столе записка: «Уехала к Марине, буду вечером. Прости. Мне нужно подумать».
Марина — это её подруга. Настоящая, без кавычек. Я знал Марину, она преподавала в школе, у неё двое детей и муж Вадим, который вечно что-то ремонтирует. Марина — это не «Аня работа». Ей я верил.
Я сел на кухне. Один. Тишина. Часы тикают. Кран капает, надо прокладку поменять, руки не доходят третий месяц. Ванильная свечка из «Икеи» стоит на полке, нетронутая с того раза.
Взял телефон. Открыл контакт «Аня работа», который я переписал себе из Лениного телефона. Посмотрел на номер. Позвонить этому Дмитрию? Сказать... что? «Здорово, это муж»? «Оставь мою жену в покое»? «Давай встретимся, поговорим как мужики»?
Смешно. Грустно и смешно.
Я убрал телефон. Включил чайник. Пока он закипал, достал из ящика блокнот. Обычный, в клетку, я в нём списки покупок пишу. Открыл чистую страницу.
Написал сверху: «Что я знаю».
И стал писать. Не для Лены, не для суда, не для истории. Для себя.
«Она мне врала четыре месяца. Она встречалась с другим мужчиной. Она говорит, что не знает, любит ли его. Она говорит, что он её слушает. Она плакала. Она сказала, что хочет попробовать починить. Но не уверена, что можно.»
Потом перевернул страницу. Написал: «Что я чувствую».
И ничего не написал. Потому что не мог понять. Злость? Немного. Обида? Да. Страх? Пожалуй. Любовь? К сожалению, да. Всё вместе, в одном клубке, и не размотать.
Чайник закипел. Я заварил чай. Сел обратно. Посмотрел на записку Лены. Почерк у неё всегда был как у врача, мелкий, торопливый. «Прости». Одно слово, семь букв. Много это или мало?
Вечером позвонила тёща.
— Андрюша, у вас всё хорошо? Леночка звонила, голос какой-то странный. Я спросила, а она: «Всё нормально, мам». Но я же слышу, что ненормально.
— Маргарита Павловна, у нас... переходный период.
— Вы поссорились?
— Типа того.
— Ой, Андрюша, ну бывает. Мы с Лениным отцом, царствие ему небесное, столько ругались. Но всегда мирились. Главное, не молчите. Молчание хуже ссоры.
— Я знаю.
— Приезжайте в воскресенье. Я котлеты сделаю. За столом всё легче.
— Посмотрим.
Она положила трубку. Я сидел и думал: вот, тёща. Хорошая женщина. Понятия не имеет, что дочь четыре месяца использовала её как прикрытие. «Еду к маме». А мама и не знала.
Лена вернулась поздно. Тихо вошла, разулась. Я сидел на диване в темноте, только экран телевизора мерцал. Какой-то канал с природой, медведи ловили рыбу.
Она остановилась в дверях комнаты.
— Ты не спишь?
— Не сплю.
Она включила свет в коридоре. Прошла мимо, на кухню. Я слышал, как она наливает воду, пьёт. Потом вернулась. Села на другой конец дивана.
Между нами метр. И те же четыре месяца.
— Я поговорила с Мариной, — сказала она.
— И что Марина?
— Сказала, что я дура.
— Марина мудрая женщина.
Лена слабо улыбнулась. Первый раз за весь день.
— Андрей, я хочу рассказать. Если ты готов слушать.
— Давай.
Она подтянула ноги на диван, обхватила колени. Как маленькая. Такая знакомая поза, она всегда так сидит, когда ей тревожно.
— Я не искала это специально. Правда. Он пришёл в сентябре, покупать тур в Италию. Мы разговорились. Он... он задавал вопросы. Не про туры, про меня. Как дела, чем увлекаюсь. Я сначала думала, он просто вежливый. А потом он написал. Спросил, как тур, всё ли хорошо с оформлением. Я ответила. И мы стали переписываться.
— И?
— Сначала просто переписка. Ничего такого. Потом он позвал на кофе. Я подумала: ну, кофе, что такого. Мы просто пообщаемся. Но...
Она замолчала. Провела рукой по волосам.
— Но я поняла, что мне с ним хорошо. Что я с ним могу говорить обо всём. О том, что мне скучно на работе. Что я хотела путешествовать, а мы никуда не ездим. Что я боюсь, что мне тридцать четыре и жизнь проходит. Глупости, наверное. Но он слушал. И не говорил «ну ладно, разберёмся» или «давай потом». Он слушал прямо сейчас.
Каждое слово было как маленький гвоздь. Не больно, но точно.
— Лен, ты ведь могла сказать это мне.
— Я пыталась. В июле, помнишь, я сказала, что хочу поехать в Барселону? Ты сказал: «Давай лучше на дачу, у мамы крыша течёт».
— У мамы правда текла крыша.
— Я не про крышу, Андрей. Я про то, что ты всегда находил причину отложить то, что важно мне. Не из злости. Просто... не замечал. Крыша, кредит, работа, футбол. А я где-то между всем этим, на последнем месте.
Я молчал. Потому что она была права. Не полностью, нет. Но в чём-то существенном — права. Я не клал её на последнее место специально. Я просто... Ну, живёшь же. Быт затягивает, колесо крутится, и ты в какой-то момент перестаёшь видеть человека рядом. Видишь жену, партнёра, соседа по квартире. А человека — нет.
— Это не оправдание, — сказал я.
— Я знаю.
— То, что я не слушал, не даёт тебе права врать и ходить к другому.
— Я знаю, Андрей.
— Тогда зачем ты это говоришь?
— Потому что ты спросил.
Она была права. Я спросил. И получил ответ, который не хотел слышать. Не потому что он обидный, а потому что он заставлял думать не только о её вине, но и о моей.
А это сложнее всего. Когда ты не можешь быть чистым обиженным. Когда ты тоже часть проблемы. Не равная часть, нет. Измена — это её выбор, её действие, её ложь. Но трещина, в которую пролезла эта измена, мы делали вдвоём.
— Ты с ним спала? — спросил я.
Пауза. Длинная. Мучительная.
— Да.
Я кивнул. Встал. Пошёл на балкон. Стёкла были холодные, я прижался лбом. Внизу двор, детская площадка, пустые качели. Фонарь качался от ветра, тень бегала по снегу.
Вот, значит, как. Ну. Вот так.
Я стоял на балконе минут десять. Может, больше. Лена не выходила. Не звала. Не шла за мной. Она знала, что сейчас не надо.
Когда я вернулся, она сидела в той же позе. Колени к груди. Глаза красные.
— Ты его видишь ещё? — спросил я.
— С сегодняшнего дня нет.
— Ты ему сказала?
— Ещё нет. Но скажу.
— Когда?
— Завтра.
Я сел на диван. Не на свой край, не на её. Посередине.
— Лен, я сейчас не могу тебе сказать, что прощаю. Потому что не прощаю. Пока. Может, потом. Может, никогда. Я не знаю.
— Я понимаю.
— Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Столько, сколько нужно.
Она кивнула. Слеза скатилась по щеке. Она вытерла рукавом.
— Я буду спать на диване, — сказал я.
— Хорошо.
Она встала. Пошла в спальню. У двери обернулась.
— Андрей.
— Что?
— Мне жаль.
Я ничего не ответил. Она закрыла дверь.
Я лёг на диван. Достал плед, тот самый, из «Икеи». Мягкий, серый. Мы его выбирали вместе, она радовалась, как ребёнок. Две недели назад. Когда я ещё ничего не знал.
Плед пах ванилью. Или мне казалось. Свечка стояла на полке, незажжённая.
Я закрыл глаза. Медведи на экране телевизора всё ещё ловили рыбу. Я забыл его выключить.
Спать не мог. В голове прокручивались картинки. Лена с этим Дмитрием в кафе. Как он открывает ей дверь. Как они сидят напротив друг друга, и он её слушает. Как она улыбается. Как она ему пишет. Как она ему звонит. Как...
Стоп. Дальше я себе думать запретил. Есть вещи, которые лучше не представлять. Иначе с ума сойдёшь.
Я взял телефон. Три часа ночи. Написал Серёге: «Она призналась. Четыре месяца. Спала с ним.»
Серёга ответил через минуту. Тоже не спал.
«Ты как, брат?»
«Живой.»
«Это уже немало. Не делай ничего сгоряча. Утром поговорим.»
Утром. Ещё одно утро. Ещё один кофе без сахара. Ещё один день.
Знаешь, есть такое выражение: «утро вечера мудренее». Ерунда. Утром всё то же самое, только голова тяжёлая и спина болит от дивана.
Суббота. Лена на кухне. Я на кухне. Мы завтракаем. Молча. Она ест йогурт. Я ем бутерброд с сыром. Сыр безвкусный, как картон. Или это я безвкусный.
— Андрей, — она нарушила молчание первой. — Я ему написала. Сказала, что мы больше не встречаемся.
— Что он ответил?
— Сказал «Я понимаю».
— Легко сдался.
— Он не боролся за меня, если ты об этом.
— А ты хотела, чтобы боролся?
Она помолчала.
— Нет. Наверное, нет.
— Наверное?
— Нет. Не хотела.
Я допил кофе. Встал, помыл чашку. Стоял у раковины, смотрел, как вода стекает. Обычное действие, тысячу раз повторённое. Но сейчас я чувствовал каждую секунду. Как будто время замедлилось.
— Лен, я хочу, чтобы ты пожила у Марины. Неделю. Может, две.
Она подняла голову.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я прошу тебя дать мне пространство. Я не могу сейчас рядом с тобой. Не потому что ненавижу. Потому что мне нужно разобраться в своей голове.
Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.
— Хорошо. Я соберу вещи.
Через час она стояла в прихожей с сумкой. Куртка, шапка, шарф. Те же, что вчера, когда я видел её на Ленинградке. Только вчера она шла с другим мужчиной, а сегодня уходит из нашего дома.
— Позвони, когда будешь готов, — сказала она.
— Позвоню.
Она открыла дверь. На пороге обернулась.
— Андрей... Ты правда хороший. Ты это знаешь?
Я ничего не ответил. Она вышла. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Тишина.
Я стоял в коридоре и слушал, как её шаги удаляются за дверью. Лестница, подъезд, улица. Тишина.
Первый день один. Странное ощущение. Мы девять лет жили вместе, и я не помню, когда последний раз был дома один больше одного вечера. Квартира казалась огромной. Непропорционально огромной для одного человека.
Я прошёлся по комнатам. Спальня. Наша кровать, два столбика подушек. Её тумбочка: крем, заколки, книжка, которую она читает уже три месяца. Мой тумбочка: зарядка, наушники, стакан с водой. Между тумбочками — кровать. Между нами — пропасть.
Ванная. Два полотенца: синее и розовое. Её шампунь с ромашкой, мой — обычный, из «Магнита». Зубные щётки: зелёная и жёлтая. Стоят в одном стаканчике, щетинами друг к другу.
Кухня. Магнитик из Турции. Фотография на холодильнике: мы с Леной на свадьбе у Серёги, два года назад. Улыбаемся, она в синем платье, я в дурацкой рубашке. Нас тогда посадили за столик у колонки, музыка играла громко, мы весь вечер перекрикивали друг друга и смеялись.
Я снял фотографию. Подержал в руках. Положил обратно. Магнитом прижал.
Потом позвонил Серёге.
— Она уехала.
— К нему?
— К Марине. Подруге.
— Ты уверен?
— Да. Марина — нормальная. Она бы мне позвонила, если что.
— Ладно. Ты сам-то чего делать будешь?
— Не знаю. Посижу дома. Подумаю.
— Приезжай ко мне, если что. Мужская терапия.
— Спасибо, Серёг.
Два дня прошли в тумане. Я ходил на работу, делал свою инженерную рутину: чертежи, расчёты, звонки подрядчикам. На работе никто ничего не заметил. Или заметили, но не спрашивали. У нас в конторе не принято лезть в чужую жизнь.
Вечерами сидел дома. Готовил себе еду, простую: макароны, яичница, бутерброды. Холостяцкий набор. Телевизор не включал. Сидел в тишине и думал.
О чём думал? О Лене. О себе. О нас. О том, что было и что стало. Перебирал в голове наши годы, как фотографии из старого альбома. Первое свидание, первый поцелуй, первая ночь. Переезд, свадьба, медовый месяц в Крыму. Тот смешной случай, когда мы заблудились в Ялте и нас довезла до гостиницы бабушка на «шестёрке». Как мы красили стены в съёмной квартире и Лена вляпалась в краску, и ходила с голубым пятном на лбу три дня, потому что не оттиралось. Как она болела гриппом, и я варил ей бульон, и она сказала: «Ты варишь бульон как моя бабушка. Это комплимент».
Всё это было. Было настоящим. И я не мог понять: как можно пройти через всё это и потом пойти к другому? Как можно помнить бульон и «шестёрку» в Ялте и при этом лечь в чужую постель?
Или это я не понимаю, потому что мужик? Потому что у нас по-другому устроено? Нет, ерунда. Мужики тоже изменяют, и тоже при этом помнят бульон и Ялту. Дело не в полу. Дело в чём-то другом.
Во вторник вечером позвонила Лена.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Ты?
— Тоже. У Марины хорошо. Дети шумят, Вадим чинит что-то на кухне. Как обычно.
Пауза.
— Андрей, я хотела сказать... Я удалила его номер. И из всех мессенджеров тоже.
— Ладно.
— И я записалась к психологу. Марина посоветовала. Первая консультация в четверг.
— Хорошо.
— Ты... ты тоже мог бы пойти. Не обязательно со мной. Один.
— Я подумаю.
Снова пауза. Длинная. Я слышал, как у Марины на фоне ребёнок кричит: «Мама, смотри!»
— Лен.
— Да?
— Ты скучаешь?
Она помолчала.
— Очень.
— Я тоже.
Она всхлипнула. Тихо, почти неслышно. Но я услышал.
— Ладно, — сказал я. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Андрей.
Положил трубку. Сел на диван. Плед валялся на полу, я его уже два дня не складывал. На кухне капал кран. За стеной у соседей играла музыка, что-то тихое, джазовое. У них каждый вечер джаз. Раньше меня раздражало, а сейчас было даже приятно. Хоть какие-то звуки в пустой квартире.
В среду я пошёл к психологу. Не потому что Лена сказала, а потому что сам понял: мне нужен кто-то, кто не Серёга и не тёща. Кто-то нейтральный. Кто не будет говорить «Бросай её» или «Прости её». Кто просто поможет разобраться.
Психолога нашёл через интернет. Женщина, лет пятьдесят, Татьяна Викторовна. Кабинет на Таганке, третий этаж, маленькая комната с мягким креслом и большим окном. Пахло кофе и чем-то цветочным.
Я сел. Она спросила:
— Что привело вас ко мне?
— Жена изменила.
— Расскажите.
И я рассказал. Всё. От начала до конца. Картошка, Серёга, тёща, Ленинградка, пальто, кофейня, кухня, «он меня слушает», диван, плед, пироги.
Татьяна Викторовна слушала. Не перебивала. Не кивала активно. Не делала сочувственное лицо. Просто слушала.
Когда я закончил, она помолчала и спросила:
— Андрей, а что вы хотите?
— В смысле?
— Что вы хотите в итоге? Если бы вы могли нажать кнопку и получить любой результат, что бы это было?
Я задумался. Долго. Минуты две, наверное.
— Я хочу, чтобы этого не было.
— Но это было.
— Я знаю.
— Тогда, принимая это как данность, чего вы хотите?
И я сказал то, чего не ожидал от себя:
— Я хочу понять, стоит ли она того, чтобы остаться.
Не «я хочу вернуть всё как было». Не «я хочу её наказать». Не «я хочу развод». А «стоит ли она того».
Татьяна Викторовна кивнула.
— Это хороший вопрос. Давайте попробуем в нём разобраться.
Мы разговаривали час. Она спрашивала про наши отношения, про детство, про мою семью. Мои родители развелись, когда мне было двенадцать. Отец ушёл к другой женщине. Мать никогда ему этого не простила. Живёт одна, до сих пор. Мне всегда казалось, что я не такой, как отец. Что я не уйду, не предам, не обману. И не ушёл, не предал, не обманул. Но и не удержал.
— Вы боитесь повторить историю родителей? — спросила Татьяна Викторовна.
— Не знаю. Может быть. Я всегда думал, что если я буду надёжным, стабильным, если не буду гулять, не буду пить, буду работать, то всё будет хорошо. Что этого достаточно.
— А оказалось?
— Оказалось, что нет.
— Почему, как вы думаете?
— Потому что я был надёжным, но не был рядом. Физически — да. Эмоционально — нет.
Вот такое открытие. В тридцать шесть лет, сидя в кресле у психолога. Я был хорошим мужем на бумаге: не пил, не гулял, зарабатывал, чинил крышу у тёщи. А по факту — отсутствовал. Был, но не был. Сидел на диване, но не был в комнате.
Это не оправдывает Лену. Нет. Измена — это измена. Ложь — это ложь. Она выбрала самый плохой способ решить проблему. Вместо того чтобы поставить мне ультиматум, устроить скандал, потребовать внимания, она просто нашла того, кто это внимание дал. Путь наименьшего сопротивления. Самый трусливый путь.
Но.
Я тоже виноват. Не в том, что она изменила. А в том, что создал почву, на которой это выросло. Запустил, отвлёкся, принял как данность. Ей не хватало воздуха, а я даже не заметил, что она задыхается.
Из кабинета я вышел другим. Не лучшим, не худшим. Другим. Как будто кто-то протёр очки, которые давно были грязными. Мир стал чётче, но от этой чёткости резало глаза.
Неделя подходила к концу. Суббота. Я один дома. Убрался, первый раз за неделю. Пропылесосил, помыл посуду, поменял наконец прокладку в кране. Он перестал капать, и стало неожиданно тихо. Даже слишком.
Позвонил маме. Она живёт в Саратове, мы разговариваем раз в неделю, по субботам.
— Привет, мам.
— Андрюша! Как у вас? Как Леночка?
— Нормально, мам. У неё... командировка. По работе.
Соврал. Не смог сказать правду. Мама бы расстроилась. Она Лену любит. Даже больше, чем меня иногда, как мне казалось. Они созваниваются отдельно, обсуждают рецепты и сериалы.
— Ой, ну ладно. Ты-то как? Кушаешь нормально?
— Кушаю, мам.
Поговорили о погоде, о её давлении, о соседском коте, который опять забрался на крышу. Нормальный разговор. Тёплый. Мамин голос — единственное, что сейчас казалось абсолютно надёжным.
В воскресенье вечером я написал Лене: «Приезжай завтра. Поговорим.»
Она ответила через минуту: «Во сколько?»
«В семь. Я приготовлю ужин.»
«Хорошо.»
Понедельник. Я вышел с работы пораньше. Заехал в магазин. Купил курицу, овощи, картошку. Лена любит запечённую курицу с розмарином, я её научился готовить ещё в первый год. Дома включил духовку, нарезал овощи. Поставил на стол две тарелки, два стакана. Достал бутылку красного вина, она стояла на полке с Нового года.
Без пяти семь позвонили в дверь. Я открыл. Лена стояла на пороге. Без сумки. В куртке и шапке. Глаза серьёзные, взгляд прямой.
— Привет.
— Привет. Заходи.
Она вошла. Разулась. Повесила куртку. Прошла на кухню. Увидела стол.
— Ты приготовил.
— Ну, не в ресторан же идти.
Она слабо улыбнулась. Села за стол. Я разложил еду, налил вино. Мы ели молча первые минуты. Курица получилась хорошо, розмарин дал тот самый запах, который раньше был запахом нашего дома. Нашего.
— Вкусно, — сказала она.
— Спасибо.
— Андрей, я...
— Подожди, — я поставил бокал. — Дай мне сказать первому.
Она кивнула.
Я помолчал. Собрался с мыслями. За окном темнело. На кухне горел только верхний свет, тёплый, жёлтый. Пахло курицей и розмарином. Тикали часы.
— Лен, я был у психолога.
— Ты... правда?
— Да. И знаешь, что я понял? Я понял, что я тебя не слушал. Ты была права. Я слышал, но не слушал. Я был надёжный, стабильный, правильный. Но я не был живым. Я был... как мебель. Шкаф. Стоит, занимает место, вещи в нём лежат. Но тепла от шкафа нет.
Она слушала, не перебивала. Глаза влажные.
— Это не оправдание для того, что ты сделала. Не оправдание. Ты мне врала. Четыре месяца. Каждый четверг. Пироги от мамы, смайлик с сердечком, «не жди». Это не просто измена, Лен. Это система. Ты выстроила целую систему лжи, и я в неё поверил, потому что доверял тебе. Полностью. Без оглядки. И ты это знала.
Она опустила голову.
— Но, — продолжил я, — я тоже виноват. Не в том, что ты пошла к нему. А в том, что тебе не хватало меня. Я это теперь вижу. Задним числом, как дурак. Но вижу.
Тишина. Вино в бокалах. Свет.
— Ты хочешь развод? — спросила она.
— Нет.
Она подняла голову. Удивление. Надежда. Страх. Всё сразу.
— Но я не хочу и делать вид, что ничего не было. Это было. И это изменило нас. Навсегда. Мы не будем прежними. Вообще не будем. Но, может быть... может быть, мы можем стать другими. Не лучше, не хуже. Другими.
— Как?
— Честно. Больше никаких «еду к маме». Никаких «Аня работа». Никаких удалённых переписок. Если тебе плохо, ты говоришь мне. Если мне плохо, я говорю тебе. Если мы не можем, идём к психологу. Вместе.
— Ты серьёзно?
— Я никогда не был серьёзнее.
Она заплакала. Не тихо, как раньше. В голос. Закрыла лицо ладонями, плечи затряслись. Я сидел напротив и смотрел. Не обнимал. Ещё не мог. Но и не отворачивался.
Когда она успокоилась, я сказал:
— Мне нужно время. Доверие не вернётся за неделю. Может, за месяц. Может, за год. Может, вообще не вернётся. Я не знаю. Но я готов попробовать. Если ты готова.
— Я готова, — прошептала она.
— Тогда начинаем с нуля. Не с того места, где остановились. С нуля.
Она кивнула. Вытерла глаза.
Я встал. Подошёл к полке. Взял ванильную свечку из «Икеи». Поставил на стол. Зажёг. Маленький огонёк, тёплый, живой. Запах ванили поплыл по кухне.
— Помнишь, как мы её покупали? — спросил я.
— Помню. Ты сказал, что она бесполезная.
— А ты сказала: «Бесполезные вещи самые важные».
Она улыбнулась сквозь слёзы. Я сел обратно. Отпил вина.
Мы сидели за столом. Между нами горела свечка. За окном шёл снег. Часы тикали. Кран не капал, я его починил.
Вот так прошли следующие недели. Мы ходили к психологу, оба, раз в неделю. Татьяна Викторовна вела нас медленно, осторожно. Без давления, без советов «простить и забыть». Мы учились разговаривать. Заново. Как будто встретились впервые, только с девятью годами багажа за спиной.
Было тяжело. Были вечера, когда я смотрел на Лену и видел не её, а ту, что шла по Ленинградке с мужиком в пальто. Были ночи, когда я лежал рядом с ней и думал: а вдруг она опять? А вдруг это уже происходит? А вдруг я снова не вижу?
Доверие восстанавливалось по миллиметру. Она стала показывать мне телефон сама. Не потому что я просил, а просто: «Смотри, мне мама написала», «Катя с работы скинула смешную картинку». Она больше не прятала экран. И «Ани работа» в контактах больше не было.
Я тоже менялся. Стал приходить с работы раньше. Стал спрашивать: «Как день?» И не для галочки, а потому что хотел знать. Стал слушать. По-настоящему. Когда она рассказывала про клиента, который хочет в Исландию, или про Катю, у которой кот заболел, я слушал. И отвечал. И задавал вопросы.
Мы поехали в Барселону. В марте, на её день рождения. Она давно хотела, а я всегда находил причину отложить. Кредит, крыша, то-сё. Но на этот раз я сам купил билеты. Сказал:
— Собирай чемодан.
— Куда?
— В Барселону.
Она сначала не поверила. Потом обняла меня. Крепко, как не обнимала давно. И я почувствовал... нет, не прощение. Ещё не прощение. Но что-то похожее. Как первый луч солнца после долгих серых дней. Ещё не тепло, но уже светлее.
Барселона была прекрасной. Гауди, море, узкие улочки, вино за три евро в маленьких кафе. Мы гуляли, держась за руки, и я ловил себя на мысли, что это похоже на начало. На тот самый начало, когда она стояла на балконе с тонкой сигаретой, а я попросил зажигалку.
Однажды вечером мы сидели на набережной. Закат. Море розовое, небо оранжевое. Люди вокруг, музыка откуда-то. Лена положила голову мне на плечо.
— Андрей.
— М?
— Спасибо, что остался.
Я молчал. Смотрел на море.
— Я не остался, — сказал я наконец. — Я выбрал.
Она подняла голову. Посмотрела на меня.
— Это разные вещи?
— Да. Остаться — это бездействие. А выбрать — это решение.
Она кивнула. Положила голову обратно. Мы сидели так, пока солнце не ушло за горизонт. Стемнело. Зажглись фонари. Зашумели волны.
Мы вернулись в Москву. Жизнь пошла дальше. Не идеальная, нет. Не та, что была раньше, потому что той жизни уже не существовало. Другая. С трещинами, которые мы больше не прятали, а честно смотрели на них.
Бывали плохие дни. Бывало, что я срывался. Бывало, что она плакала. Бывало, что мы молчали весь вечер и не находили слов. Но мы не врали. Ни друг другу, ни себе. И это было главным.
Через полгода после того первого четверга, когда я стоял у плиты с пригоревшей картошкой, мы сидели на кухне вечером. Я готовил ужин. Она помогала, резала салат. Обычный вечер. Тихий.
— Лен.
— М?
— Помнишь тёщины пироги?
Она замерла. Нож в руке. Посмотрела на меня.
— Помню.
— Маргарита Павловна звонила сегодня. Зовёт на выходные. Говорит, пироги напекла.
Лена поставила нож. Помолчала.
— Ты поедешь?
— Мы поедем.
Она кивнула. Улыбнулась. Не той широкой улыбкой, что раньше. Тише. Осторожнее. Как человек, который знает, что улыбка — это привилегия, а не данность.
Я доготовил ужин. Мы сели за стол. Ванильная свечка горела. Часы тикали. Кран молчал.
Знаешь, я до сих пор не могу сказать, что простил. Прощение — это, наверное, слишком большое слово для того, что я чувствую. Но я принял. Принял, что так было. Принял, что мы оба облажались, каждый по-своему. Принял, что идеальных отношений не бывает и никогда не было. Принял, что любовь — это не чувство, а выбор, который делаешь каждый день. Каждое утро, каждый вечер, каждый четверг.
Прошёл ещё месяц. Однажды, в субботу вечером, мы лежали в кровати. Лена читала книжку, ту самую, которую три месяца до этого не могла дочитать. Я лежал рядом, смотрел в потолок. Трещина на штукатурке. Та самая. Я так и не заделал её.
— Лен, — сказал я.
— М?
— Надо трещину на потолке заделать.
Она подняла глаза от книги. Посмотрела на потолок. Потом на меня. Улыбнулась.
— Надо.
— Завтра займусь.
— Хорошо.
Она вернулась к книге. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время подумал: а может, нормально. Может, не идеально. Но нормально. А нормально — это уже немало.
Утром я проснулся рано. Лена ещё спала. Тихо встал, пошёл на кухню. Включил чайник. Достал две чашки. Ту самую, «Лучший муж», и её, белую, с отколотым краем. Мы эту чашку уронили в первый месяц, как съехались. Я предлагал выбросить, она сказала: «Нет, она с характером. Оставим». С тех пор пила только из неё.
Заварил чай. Поставил на стол. Сел. За окном рассветало. Небо из чёрного становилось серым, потом голубым. Птицы начали. Февраль, но какая-то синица уже вовсю заливалась на ветке тополя.
Лена пришла на кухню. Заспанная, в моей футболке, волосы торчат. Увидела чай.
— Ты мне заварил?
— Угу.
Она села. Обхватила чашку ладонями. Отпила. Посмотрела в окно.
— Красиво, — сказала она.
— Угу.
Мы сидели и пили чай. Молча. Но это было хорошее молчание. Не тяжёлое, не звенящее. Просто тишина двух людей, которым не нужно слов, чтобы быть рядом.
Я допил чай. Поставил чашку. Встал. Подошёл к ней сзади. Положил руку ей на плечо. Она накрыла мою своей.
Мы стояли так минуту. Или две. Свет из окна лежал на полу длинной полосой. Синица пела.
Потом я убрал руку, пошёл в комнату. Достал шпатлёвку и шпатель. Влез на стремянку.
Трещину на потолке я заделал за двадцать минут. Провёл шпателем, разгладил, отступил, посмотрел. Ровно. Чисто. Как будто и не было.
Лена стояла в дверях. Смотрела.
— Готово, — сказал я.
— Вижу.
Я слез со стремянки. Вытер руки тряпкой. Посмотрел на потолок. Ровный, белый. Трещины не видно.
Но я-то знал, что она там. Под слоем шпатлёвки. Никуда не делась. Просто стала невидимой.
И знаешь... может, так оно и работает. Не только с потолком.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!