Телефон зазвонил в три ночи. Не тем звонком, когда кто-то ошибся номером и ты просто сбрасываешь, переворачиваешься на другой бок и засыпаешь. Нет. Он зазвонил так, как звонят, когда что-то уже случилось. Я это почувствовал ещё до того, как открыл глаза. Рука сама потянулась к тумбочке, пальцы нащупали холодный экран, и в темноте спальни высветилось имя: «Лёша работа Кати». Муж её коллеги. Я помню, как моргнул. Помню, как посмотрел на пустую половину кровати. Простыня была холодной.
Знаешь, есть такие моменты, когда ты ещё ничего не знаешь, но уже всё понимаешь. Вот это был именно такой момент.
Но давай я по порядку. Потому что если начинать с конца, то это будет просто крик. А мне хочется, чтобы ты понял, как я дошёл до этого звонка. Как мы оба дошли.
Меня зовут Дима. Мне тридцать четыре. Ну, было тридцать четыре, когда всё это началось. Сейчас тридцать шесть, и я сижу в съёмной однушке на окраине Воронежа, пью чай из кружки с надписью «Лучший папа», и рассказываю тебе эту историю. Кружку, кстати, подарила тёща. Бывшая тёща. Это важная деталь, потом поймёшь почему.
С Катей мы познакомились восемь лет назад. Обычная история из жизни, ничего киношного. Она работала в страховой компании, я пришёл оформлять полис на машину. Старенький Форд Фокус, если это важно. Она сидела за стойкой, волосы собраны в хвост, очки чуть сползли на нос, и она их поправляла мизинцем. Вот этот жест меня и убил. Не улыбка, не фигура, не голос. Мизинец, которым она поправляла очки. Я стоял как дурак минуты две, пока она не подняла голову и не спросила:
— Вы на оформление?
— Я... да. Полис. ОСАГО.
— Присаживайтесь.
Она пахла чем-то цветочным. Не духами даже, а каким-то кремом для рук. Я потом узнал, что это был обычный «Бархатные ручки» с ромашкой. Но в тот момент мне казалось, что это самый лучший запах на свете.
Мы поженились через полтора года. Быстро, скажешь? Может быть. Но когда тебе двадцать шесть и ты уверен, что нашёл своего человека, ты не думаешь про сроки. Ты думаешь: вот оно. Вот она. Всё.
Свадьба была скромная. Двадцать человек в кафе «Берёзка» на Левом берегу. Мама плакала. Катин отец произнёс тост, в котором трижды назвал меня Димоном, хотя я его просил так не делать. Катя смеялась. У неё был такой смех, знаешь, негромкий, но заразительный. Она смеялась, и у тебя внутри что-то отпускало.
Первые три года были хорошими. По-настоящему хорошими. Мы снимали двушку на Московском проспекте, я работал инженером на заводе, Катя выросла до старшего менеджера в своей страховой. Мы ужинали вместе, смотрели сериалы, по субботам ходили на рынок за овощами. Обычная жизнь. Семейная история без драм.
Потом Катю повысили. Она стала руководителем отдела корпоративного страхования. Зарплата выросла почти вдвое, но вместе с ней выросло и количество командировок. Сначала это было раз в месяц. Потом два. Потом почти каждую неделю.
— Дим, мне опять в Москву на два дня. Совещание с центральным офисом.
— Опять?
— Ну а что делать. Это моя работа.
Она говорила это, стоя в прихожей, уже в пальто, уже с чемоданом. И в этом «ну а что делать» не было раздражения. Была усталость. Настоящая, без показухи. Она реально уставала. Приезжала из командировок с кругами под глазами, падала на кровать и спала по двенадцать часов. Я готовил ей завтрак, приносил в постель. Она улыбалась, целовала меня в лоб.
— Ты мой хороший.
И я верил. Конечно, верил. Почему бы мне не верить?
А потом она забеременела.
Это случилось на пятый год нашей совместной жизни. Я помню тот вечер. Ноябрь. За окном мелкий дождь, в квартире пахло жареной картошкой, потому что я пытался приготовить ужин, пока Катя была у врача. Она пришла мокрая, в расстёгнутом пальто, с мокрыми волосами, потому что вечно забывала зонт. Встала в дверях кухни и сказала:
— Дим, сядь.
— Что случилось?
— Сядь, говорю.
Я сел. Сковородка шипела на плите. Катя достала из сумки бумажку, положила на стол и разгладила ладонью. УЗИ. Маленькая серая клякса на белом фоне.
— Это... — я посмотрел на неё.
— Шесть недель, — она кивнула. И заплакала.
Я обнял её. Она прижалась ко мне мокрым пальто, и я чувствовал, как она дрожит. Не от холода. От чего-то другого. Тогда я подумал, что от счастья. Или от страха. Или от того и другого. Это нормально, когда узнаёшь такое.
— Мы справимся, — сказал я. — Слышишь? Мы справимся.
Она кивнула мне в грудь. Ничего не сказала. Просто кивнула.
Вот тут, если оглянуться назад, была первая странность. Маленькая, почти незаметная. Катя позвонила маме только на следующий день. Обычно она звонила ей сразу, по любому поводу. Новые туфли купила — звонит маме. На работе похвалили — звонит маме. А тут... беременность. И она ждала целые сутки. Я тогда не придал этому значения. Мало ли, хотела переварить новость сама. Бывает.
Второе. Командировки не прекратились. Я думал, что с беременностью она станет ездить меньше. Логично же? Но нет. Катя поговорила с начальством и сказала, что до декрета будет работать в полном режиме.
— Кать, ну зачем? Тебе отдыхать надо. Ты же в положении.
— Дим, я не больная. Я беременная. Это разные вещи. И вообще, мне нужно закрыть все проекты до декрета. Потом год выпаду.
— Ну хотя бы поезда вместо самолётов...
— Я и так на поездах езжу. Не переживай.
Она положила руку мне на щёку. Тёплая ладонь. И я успокоился. Потому что она всегда умела это делать. Одно прикосновение, и ты уже думаешь: ладно, может, я правда преувеличиваю. Может, всё нормально.
Третье. Телефон. Катя всегда оставляла телефон где попало. На кухне, в ванной, на подоконнике. Она вообще не парилась по этому поводу. А примерно на третьем месяце беременности телефон стал жить в её сумке. Всегда. Она его доставала, отвечала, убирала обратно. Даже дома. Даже когда шла в душ, брала с собой.
Я заметил. Но ничего не сказал. Потому что... ну, потому что когда ты любишь человека, ты придумываешь объяснения. Рабочие чаты. Срочные вопросы. Ответственность за отдел. Мозг сам генерирует оправдания. Это как защитный механизм. Ты не хочешь видеть, и ты не видишь.
Беременность шла нормально. Катя расцвела, как говорят. Щёки порозовели, глаза стали ярче. Она была красивая. По-настоящему. Я смотрел на неё и думал, что мне повезло. Что у нас будет ребёнок. Что всё у нас хорошо.
По вечерам, когда она была дома, мы лежали на диване, и я гладил ей живот. Она закрывала глаза и тихо дышала. Лампа стояла на полу, и свет от неё был тёплый, жёлтый. Кот Барсик лежал у нас в ногах и мурчал. Идиллия. Семейная история из рекламы йогурта.
А потом она уезжала, и в квартире становилось тихо. Не просто тихо, а как-то пусто. Даже Барсик чувствовал. Он садился у двери и мяукал. Я открывал ему, он выходил в подъезд, нюхал воздух и возвращался. Тоже ждал.
На пятом месяце была командировка в Петербург. Четыре дня. Катя уехала в понедельник, обещала вернуться в четверг. Созванивались вечерами. Она рассказывала про совещания, про отель, про то, что в Питере опять дождь.
— Как ты там?
— Нормально, Дим. Устала просто. Ноги отекают. Завтра последняя встреча, и домой.
— Я соскучился.
— И я. Ладно, мне надо ещё отчёт дописать. Целую. Спокойной ночи.
Гудки. Я лежал в темноте и смотрел в потолок. На потолке было пятно от протечки, мы всё никак не могли его заделать. Оно было похоже на карту какой-то выдуманной страны. Я каждый раз находил в нём что-то новое. В ту ночь оно было похоже на знак вопроса.
Катя вернулась в пятницу. На день позже.
— Встречу перенесли, — сказала она, снимая сапоги в прихожей.
— Могла бы позвонить.
— Я звонила. У тебя было занято.
Я проверил. Пропущенных не было. Но спорить не стал. Она была уставшая, с тёмными кругами под глазами, и мне стало стыдно за свои подозрения. Какие подозрения, о чём вообще? Жена на работе. Беременная жена на работе. Ей и так тяжело, а тут ещё я со своими.
— Иди поешь, — сказал я. — Я борщ сварил.
— Правда?
— Ну, пытался. Мама по телефону руководила.
Она засмеялась. Тем самым смехом. И всё стало нормально. На какое-то время.
На шестом месяце у Кати была командировка в Казань. Она уехала во вторник. В среду я пришёл с работы, кинул ключи на полку и увидел, что на кухонном столе лежит её второй телефон. Рабочий. Она его забыла.
Я стоял и смотрел на него минуты три. Чёрный «Самсунг» в прозрачном чехле. Экран погас. Телефон лежал на столе как бомба с часовым механизмом. Я мог его не трогать. Мог убрать в ящик и забыть. Мог позвонить Кате и сказать, что она забыла рабочий телефон. Любой нормальный, доверяющий муж так бы и сделал.
Я взял его в руки. Экран засветился. Пароля не было.
Сердце стучало где-то в горле. Руки были мокрые. На кухне капал кран, и этот звук, тук-тук-тук, был как метроном. Я открыл мессенджер.
Последний диалог. Имя: «Андрей К.» Я нажал.
Первое сообщение, которое я увидел, было отправлено вчера вечером. В 23:47. В то время, когда мы с Катей разговаривали по телефону и она говорила, что ложится спать.
«Скучаю. Завтра увидимся? Я забронировал тот же номер.»
Ответ Кати, 23:52: «Да. Только после обеда. Утром реально совещание.»
«Ок. Целую тебя и пузико.»
Пузико.
Я помню, как опустился на табуретку. Помню, как кран продолжал капать. Помню, как Барсик запрыгнул на стол и начал тереться об мой локоть. Помню, как в окне напротив кто-то включил свет, и на стене нашей кухни появился жёлтый прямоугольник.
Пузико. Он написал «пузико».
Значит, знал. Значит, это не случайная интрижка. Значит, это что-то... длительное. Настолько длительное, что он знал про беременность. Что он называл её ребёнка «пузико». Нашего ребёнка? Или...
Вот тут мне стало по-настоящему плохо. Не в смысле «расстроился». В смысле, я еле добежал до ванной. Меня вырвало. Борщом, который я сварил по маминому рецепту для беременной жены, которая в этот момент была в Казани. С Андреем К. В «том же номере».
Я просидел на полу ванной минут двадцать. Кафель был холодный. Вода в унитазе журчала. Я смотрел на шов между плитками и думал: а может, я неправильно понял? Может, это коллега? Друг? Может, «целую тебя и пузико» — это такая дружеская манера? Может...
Нет. Я не идиот. Я знал, что это значит. Просто мозг отказывался это принимать.
Я вернулся на кухню. Взял телефон. Прокрутил переписку выше. Руки тряслись, и я два раза промахивался по экрану.
Переписка была длинной. Очень длинной. Первое сообщение датировалось... я специально посмотрел. Девять месяцев назад. Девять месяцев. Катя была беременна шесть. Значит, это началось за три месяца до беременности. Или...
Я начал считать. Сроки. Даты. Командировки. Когда мы были вместе. Когда она была с ним.
И тут до меня дошло.
Это было как удар под дых. Не кулаком, нет. Чем-то тяжёлым, тупым, вроде кувалды. Я перестал дышать на несколько секунд. Потом вдохнул, и воздух был как стекло.
Ребёнок мог быть не моим.
Я положил телефон на стол. Аккуратно. Ровно на то место, где он лежал. Встал. Подошёл к окну. За окном был двор, детская площадка, качели. На качелях никого не было, они слегка покачивались от ветра. Фонарь горел оранжевым. Ноябрь. Опять ноябрь.
Год назад в ноябре она пришла с мокрыми волосами и положила на стол снимок УЗИ. Маленькая серая клякса. «Шесть недель». И она плакала. Я думал, от счастья. Или от страха.
А может, от чего-то совсем другого?
Я не стал звонить ей в тот вечер. Она сама позвонила около десяти.
— Привет. Как ты?
— Нормально.
— Ты какой-то... тихий.
— Устал просто. На работе завал.
— Бедный мой. Ложись пораньше. Я послезавтра приеду.
— Угу.
— Дим?
— Что?
— Я тебя люблю.
Пауза. Долгая. Она, наверное, подумала, что связь.
— И я, — сказал я.
Положил трубку. Сел на диван. Барсик прыгнул мне на колени. Я гладил его и думал о том, что за сегодняшний вечер моя жизнь раскололась на «до» и «после». И склеить это будет невозможно.
В ту ночь я не спал. Вообще. Лежал и смотрел на пятно на потолке. Знак вопроса. Как будто кто-то сверху смеялся.
Утром я поехал на работу. Сидел за компьютером, смотрел в чертежи и не видел ни одной линии. Коллега Серёга подошёл с кружкой кофе.
— Димыч, ты в порядке? Выглядишь как зомби.
— Не спал.
— Жена на сносях, понятно. У меня так же было, когда Ленка рожала. Нервы ни к чёрту.
— Угу.
— Ты если что, говори. Мы мужики, мы должны друг друга поддерживать в таких делах.
Серёга хлопнул меня по плечу и ушёл. Хороший мужик. Простой. У него жена, двое детей, ипотека и собака по кличке Бублик. Нормальная семейная история. Без подводных камней. Или он тоже не знает? Может, у всех есть свой «Андрей К.»?
Я тряхнул головой. Нет. Не надо так. Не надо проецировать свою беду на всех вокруг.
Два дня я ходил как в тумане. Ел, пил, работал, отвечал на звонки. Но внутри меня было пусто. Как в той квартире, когда Катя уезжала в командировки. Только теперь это было другое пусто. Не тоскливое. Мёртвое.
Катя вернулась в пятницу вечером. Открыла дверь своим ключом, вошла, поставила чемодан. Я сидел на кухне.
— Привет, — она заглянула. — Ого, ты чай пьёшь в темноте?
Я не заметил, что не включил свет. За окном уже стемнело, и кухня была в полумраке. Только экран телефона светился на столе. Моего телефона.
— Забыл включить, — сказал я.
Она щёлкнула выключателем. Яркий свет ударил по глазам. Я прищурился. Катя стояла в дверях в своём бежевом пальто, с животом, который уже было заметно даже под верхней одеждой. Красивая. Уставшая. Чужая.
— Ты в порядке? — она нахмурилась.
— Да. Просто задумался.
— О чём?
— О ремонте в детской, — соврал я. — Надо обои выбрать.
Она улыбнулась. Села напротив. Положила руки на стол. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Тонкое, золотое. Мы покупали их вместе, в маленькой мастерской на Плехановской. Мастер, пожилой армянин, сказал тогда: «Носите и будьте счастливы. Кольцо — это не украшение. Это обещание.»
— Дим, я тебе кое-что привезла.
Она полезла в сумку. Достала маленький пакет. Внутри был крошечный комбинезон. Голубой, с медвежатами.
— На распродаже нашла. Не удержалась.
Голубой. Для мальчика. Мы ещё не знали пол. Или она знала?
— Спасибо, — я взял комбинезон. Ткань была мягкая, как пух. — Красивый.
— Правда? Я подумала, даже если девочка, голубой же не только для мальчиков. Сейчас все носят.
— Да. Конечно.
Она потянулась через стол и взяла мою руку. Её пальцы были тёплые. Я смотрел на наши руки на столе и думал: чьё это? Чей это комбинезон? Для чьего ребёнка? И можно ли жить с этим вопросом, не задавая его вслух?
Оказалось, можно. Две недели. Две недели я молчал, улыбался, готовил ужины, гладил ей живот, слушал, как она рассказывает про работу, и каждую ночь, когда она засыпала, лежал без сна и смотрел в потолок.
Мне кажется, именно тогда я начал седеть. На висках. Парикмахерша потом спросила: «Стресс?» Я кивнул. Она не стала уточнять.
Знаешь, что самое паршивое? Не факт измены. К этому, наверное, можно привыкнуть. Ну, или не привыкнуть, но как-то переварить. Самое паршивое — это неизвестность. Ты не знаешь, чей ребёнок. И ты не можешь спросить. Потому что если спросишь, всё рухнет. А если не спросишь, будешь жить в этом аду неопределённости до конца своих дней. Выбор между двумя видами боли. Нет варианта, в котором тебе не больно.
Я начал пить. Не сильно. Пиво после работы. Потом два пива. Потом бутылка. Потом коньяк. Катя заметила.
— Дим, ты опять?
— Что «опять»? Одну рюмку выпил.
— Это третья. Я считала.
— Ну и что?
— Ничего. Просто...
— Просто что, Кать?
Она замолчала. Отвернулась к окну. За окном шёл снег. Первый в этом году. Крупные мокрые хлопья, которые таяли, не долетая до земли.
— Ты изменился, — сказала она тихо.
— Люди меняются.
— Не так. Не за месяц. Дим, что происходит?
Момент. Вот он. Я мог всё рассказать. Прямо сейчас. «Я прочитал твою переписку с Андреем К. Я знаю про командировки. Я не знаю, мой ли это ребёнок.» Три предложения. Пятнадцать секунд. И всё.
Я открыл рот.
— Просто устал, — сказал я. — На работе давят. К Новому году надо проект сдать.
Она кивнула. Не поверила, я видел. Но не стала копать. Ей тоже было удобнее не знать. Нам обоим было удобнее не знать. Два взрослых человека, которые сидят в одной кухне, смотрят на снег и делают вид, что всё нормально. Вот такая семейная драма без криков и битья посуды. Тихая, как тот снег за окном.
Через неделю она уехала в очередную командировку. Саратов. Три дня.
А я сделал то, чего делать, наверное, не стоило. Но я сделал. Я позвонил Лёше, мужу её коллеги Маши. Мы пару раз пересекались на корпоративах. Нормальный мужик, спокойный. Я набрал его номер и сказал:
— Лёш, привет. Это Дима, муж Кати. Слушай, тупой вопрос. Маша сейчас тоже в Саратове? На совещании?
Пауза. Долгая.
— Дим, какой Саратов? У них в офисе сегодня корпоратив. Маша с утра платье гладила.
Тишина. В трубке. В голове. Везде.
— Дим? Алё? Ты тут?
— Да. Извини. Я, наверное, перепутал даты.
— Бывает. Слушай, а Катя что, не на корпоративе?
— Она... заболела. Дома лежит.
— А, ну выздоровления ей. Давай.
Я нажал отбой. Телефон лежал в руке как камень. Значит, никакого Саратова. Никакого совещания. Катя была где-то. С кем-то. С Андреем К. И ребёнок в её животе, которому я каждый вечер рассказывал сказки, прижавшись губами к тёплой коже, мог быть его.
Знаешь, в тот момент я понял одну вещь. Простую, но страшную. Я боялся. Не правды. Правду я уже знал. Я боялся того, что будет после правды. Потому что после правды надо что-то делать. Принимать решение. Уходить или оставаться. Прощать или нет. А я не знал, что выбрать. И не знал, хватит ли мне сил на любой из этих вариантов.
Катя вернулась через три дня. С подарком: маленькие вязаные пинетки. Белые.
— Смотри, какая прелесть, — она протянула их мне. — Бабушка на вокзале продавала.
На каком вокзале, Кать? В каком городе? Я взял пинетки. Они были лёгкие, как ничего. Как пустота.
— Красивые, — сказал я.
И она улыбнулась. А я подумал: сколько ещё я смогу так...
Продолжение следует. Сейчас подготовлю вторую часть.
Декабрь навалился сразу, без предупреждения. Снег, мороз, суета. Все вокруг готовились к Новому году, покупали подарки, наряжали ёлки. В подъезде пахло мандаринами и хвоей. Соседка снизу, Тамара Петровна, повесила на дверь венок из шишек и спрашивала каждый раз, когда мы пересекались на лестнице:
— Ну что, скоро папой станешь? Радость-то какая!
— Скоро, — отвечал я.
— Мальчик или девочка?
— Пока не знаем.
— Вот и правильно. Пусть сюрприз будет.
Сюрприз. Ага.
Катя ушла в декрет в начале января. Восьмой месяц. Живот уже был большой, она ходила, чуть откинувшись назад, положив руку на поясницу. Командировки прекратились. Она была дома каждый день. И вот что странно: стало хуже. Пока она уезжала, я мог дышать. Мог побыть наедине со своей болью, покрутить её, рассмотреть со всех сторон, спрятать обратно и сделать нормальное лицо к её приезду. А когда она была рядом постоянно, прятаться стало некуда.
Мы сидели за ужином, и я ловил себя на том, что изучаю её лицо. Нос, скулы, форму глаз. Зачем? Да затем, чтобы потом сравнить с ребёнком. Это была навязчивая мысль. Она приходила десятки раз в день. Утром, когда я чистил зубы. Днём, когда рисовал чертежи. Вечером, когда мы смотрели телевизор. «Чей?» Два слога. Четыре буквы. И никакого ответа.
Я похудел на семь килограмм. Катя заметила.
— Дим, ты не заболел? Может, к врачу сходишь?
— Я в порядке.
— Ты не в порядке. Ты не ешь нормально. Не спишь. Я ночью просыпаюсь, а ты лежишь с открытыми глазами.
— Бессонница. У мужиков тоже бывает, когда жена на сносях. Я читал.
— Где ты читал?
— В интернете.
— С каких пор ты что-то читаешь в интернете?
Она пыталась шутить. Я попытался улыбнуться. Получилось так себе.
— Дим, — она положила вилку. — Поговори со мной. Пожалуйста. Мне страшно.
— Чего тебе страшно?
— Что я теряю тебя. Ты здесь, но тебя нет. Ты смотришь на меня, но не видишь. Как будто я стеклянная.
Вот тебе и подтекст, да? Она говорила про страх потерять меня, а я думал о том, что это она меня потеряла. Давно. Может, ещё до беременности. Может, в тот день, когда первый раз написала Андрею К. Или когда он написал ей. Или когда они впервые оказались в «том же номере». Интересно, кто сделал первый шаг? Впрочем, какая разница.
— Я здесь, — сказал я. — Никуда не денусь.
Она встала, обошла стол, села мне на колени, обхватила руками за шею. Живот упёрся мне в грудь. Тёплый. Внутри что-то шевельнулось. Толчок. Ребёнок.
— Чувствуешь? — прошептала Катя.
— Да.
— Он пинается. Будет футболист.
Он. Она уже знала, что мальчик. Или чувствовала. Или ей сказали. Не на УЗИ, на которое мы ходили вместе, нет. На том всё было «без определения пола по желанию родителей». Но может, было ещё одно УЗИ? Без меня? С ним?
Я обнял её. Крепко. Спрятал лицо у неё на плече. Она пахла домом. Стиральным порошком, ванилью, молоком. И мне хотелось выть. Честное слово, выть, как собака. Потому что я любил её. Даже зная то, что знал. Даже с этим камнем внутри. Любил. И это было хуже всего.
В январе, за три недели до родов, приехала тёща. Валентина Сергеевна. Маленькая, энергичная женщина шестидесяти двух лет с короткой стрижкой и командирским голосом. Она вошла в квартиру, как генерал на поле боя.
— Так. Детская готова? Кроватка собрана? Пелёнки постираны?
— Мам, мы всё сделали, — Катя попыталась.
— Вы — это кто? Ты и вот этот? — тёща кивнула в мою сторону. — Дима, ты обои криво поклеил. Вот тут пузырь. Видишь?
— Вижу, Валентина Сергеевна.
— Переклей.
— Хорошо.
Тёща была тяжёлым человеком. Не злым. Тяжёлым. Из тех, кто всегда знает, как правильно, и не стесняется об этом сообщить. Я терпел её пять лет не потому, что мне было всё равно, а потому, что любил Катю. А Катя любила маму. И ругаться с тёщей означало ругаться с Катей, а я этого не хотел.
Но сейчас, с моим новым знанием, тёща раздражала вдвойне. Она суетилась по квартире, переставляла мебель, давала указания, а я смотрел на неё и думал: знает ли она? Знает ли про Андрея? Про командировки? Катя рассказывала маме всё. Или почти всё. Неужели и это тоже?
Однажды вечером, когда Катя была в душе, тёща поймала меня на кухне. Я мыл посуду. Она подошла сзади и сказала:
— Дима, мне надо с тобой поговорить.
Я закрыл воду. Повернулся. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как смотрят, когда знают что-то, чего ты не хочешь слышать.
— Слушаю.
— Ты что-то знаешь.
Не вопрос. Утверждение. Я промолчал. Тёща вздохнула.
— Я вижу, как ты на неё смотришь. Как на чужую. Ты так не смотрел раньше. Что случилось?
— Ничего.
— Дима.
— Валентина Сергеевна, всё нормально. Предродовые нервы.
— У кого? У тебя?
— У обоих.
Она помолчала. Потом подошла ближе. Голос стал тише.
— Если ты что-то нашёл или услышал... не руби с плеча. Слышишь? Она тебя любит. Я это знаю.
— Откуда?
— Я мать. Я вижу.
Она развернулась и ушла. Я стоял с мокрыми руками над раковиной и думал: она знает. Она точно знает. И покрывает. Или не покрывает, но... понимает? Принимает? Считает, что это можно простить?
В ту ночь я впервые подумал о том, чтобы уйти. Просто собрать вещи, сесть в машину и уехать. Куда угодно. К маме в Липецк. К другу Витьке в Ростов. На край света. Потому что жить в этом доме, с этими людьми, с этой ложью стало невыносимо.
Но потом я представил, как Катя утром выходит из спальни и видит пустую прихожую. Без моих ботинок. Без моей куртки. Как она идёт на кухню, а там нет моей кружки. Как она понимает. И как ей становится плохо. Ей, на восьмом месяце. И ребёнку. Который, может быть, мой.
Может быть.
Этого «может быть» было достаточно, чтобы остаться.
Роды начались тридцать первого января. Конечно, в самый неподходящий момент. Мы ужинали с тёщей. Катя доела суп, встала из-за стола и вдруг схватилась за живот.
— Ой.
— Что? — я вскочил.
— Кажется... кажется, начинается.
Дальше всё было как в ускоренной перемотке. Тёща командовала. Я хватал сумку, которая была собрана ещё две недели назад. Катя дышала, как учили на курсах. В подъезде воняло кошками. На улице мороз, минус двадцать, машина не завелась с первого раза.
— Дима, давай быстрее!
— Я стараюсь, Валентина Сергеевна!
— Старайся лучше!
Катя на заднем сиденье тихо стонала. Я крутил руль и думал только одно: только бы всё было хорошо. Только бы она была в порядке. Только бы ребёнок был в порядке. Всё остальное потом. Потом.
В роддом мы приехали за двадцать минут. Катю увезли на каталке. Она держала меня за руку до последнего, пока двери не закрылись.
— Дим, не уходи, — сказала она. — Будь здесь.
— Буду.
И я был. Сидел в коридоре на белой пластиковой скамейке, под лампой дневного света, которая чуть гудела. Тёща сидела рядом, прямая как палка, сжав губы. Пахло хлоркой и чем-то медицинским. По коридору иногда проходили медсёстры в голубых халатах. Часы на стене показывали 21:40.
Мы сидели молча. Первый раз за всё время. Ни указаний, ни упрёков. Тишина. Только гул лампы и далёкий писк какого-то аппарата.
— Всё будет хорошо, — сказала тёща. Не мне. Себе. Тихо, как молитву.
— Да, — ответил я.
Прошёл час. Два. В половину двенадцатого вышла врач. Невысокая, полная, в зелёном хирургическом костюме.
— Родственники Кузнецовой?
— Да, — мы встали одновременно.
— Поздравляю. Мальчик. Три двести. Пятьдесят один сантиметр. Мама и малыш в порядке.
Тёща заплакала. Обняла врача. Потом обняла меня. Я стоял и чувствовал, как по щекам течёт. Не слёзы счастья. Не слёзы горя. Просто слёзы. Просто всё, что копилось месяцами, полилось наружу.
— Можно к ней? — спросил я.
— Через час. Она отдыхает.
Через час я вошёл в палату. Катя лежала на кровати, бледная, с мокрыми от пота волосами. Рядом, в прозрачной кроватке, лежал свёрток. Маленький. Красный. С закрытыми глазами и сжатыми кулачками.
Мой сын. Или не мой.
— Иди сюда, — прошептала Катя. — Посмотри на него.
Я подошёл. Наклонился. Маленькое лицо. Сморщенное. Нос кнопкой. Губы бантиком. Он был похож на... на всех новорождённых. Они все одинаковые. Невозможно по лицу трёхчасового младенца определить, чей он. Невозможно.
— Он красивый, — сказал я.
— Правда?
— Правда.
— Давай назовём его Миша? Как моего деда.
Миша. Михаил. Хорошее имя. Крепкое.
— Давай.
Она протянула руку, и я взял её. Слабая, горячая. Она сжала мои пальцы.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За всё. За то, что ты есть.
Я кивнул. Не мог говорить. В горле стоял ком размером с кулак. Я смотрел на Мишку, на Катю, на капельницу, на свет лампы, отражавшийся в хромированных поручнях кровати, и думал: вот оно. Вот этот момент, когда ты должен быть счастливым. Самый счастливый день в жизни. Рождение сына. И я стоял, и не мог почувствовать ничего, кроме пустоты и страха.
Мишку привезли домой через пять дней. Тёща осталась помогать. Квартира превратилась в штаб по выживанию: пелёнки, бутылочки, ночные кормления, бесконечный плач, короткий сон урывками. Классика. Любой родитель знает.
Я вставал ночью, брал Мишку на руки, ходил с ним по коридору. Он замолкал, когда я его укачивал. Вот что удивительно. Катя не могла его успокоить, тёща не могла, а я мог. Он утыкался мне в грудь своим тёплым кулачком, и засыпал. И я стоял в тёмном коридоре, босой, на холодном линолеуме, и держал его, и дышал в его макушку, и думал: даже если ты не мой. Даже если. Ты мой.
Это была не мысль. Это было чувство. Глубже мысли. Глубже логики. Глубже обиды и предательства. Этот маленький человек, который засыпал у меня на руках, был мой. Потому что я его держал. Потому что я вставал к нему ночью. Потому что я менял ему подгузники и пел ему «Спят усталые игрушки» фальшивым голосом. И он улыбался. Ну, или у него были колики. Но мне нравилось думать, что улыбался.
Прошёл месяц. Два. Три. Мишка рос. Из красного сморщенного свёртка он превратился в пухлого младенца с большими серыми глазами. У Кати глаза карие. У меня серые. Серые. Это ещё ничего не значит. У маленьких детей цвет глаз меняется. Я знал это. Но всё равно вглядывался. Каждый день.
Тёща уехала в марте. На прощание обняла меня. Крепко. И шепнула на ухо:
— Береги их. Обоих.
Я кивнул. Она посмотрела мне в глаза. Долго. Потом ушла. Дверь закрылась.
Мы остались втроём. Я, Катя и Мишка. Семья. Или то, что выглядело как семья.
Катя изменилась после родов. Стала тише, мягче. Телефон опять лежал где попало. Командировок не было. Она сидела дома, кормила Мишку, варила каши, стирала пелёнки. Обычная жизнь молодой мамы. Иногда вечерами, когда Мишка засыпал, мы сидели на кухне и пили чай. Молча. Не потому что нечего сказать. А потому что тишина была единственным языком, на котором мы могли быть честными.
Но я не забыл. Не простил. Не отпустил. «Андрей К.» жил в моей голове, как паразит. Я иногда ловил себя на том, что смотрю на Мишку и ищу чужие черты. Другой подбородок. Другую форму ушей. Другой...
Стоп. Хватит.
В апреле я принял решение. Тихо. Без драм. Без скандалов. Я записался в частную клинику и сдал тест на отцовство. ДНК. Нужен был мой биоматериал и биоматериал ребёнка. С моим проблем не было. С Мишкиным тоже. Однажды утром, пока Катя спала, я взял ватную палочку, провёл по внутренней стороне Мишкиной щеки. Он даже не проснулся. Только причмокнул губами.
Отнёс в клинику. Заплатил. Сказали: результат через семь-десять рабочих дней.
Десять рабочих дней. Две недели. Четырнадцать ночей, в которые я буду лежать и считать трещины на потолке. Четырнадцать дней, в которые я буду приходить с работы, целовать сына в макушку, улыбаться жене и умирать внутри.
На третий день ожидания я чуть не сорвался. Мы ужинали. Катя кормила Мишку грудью, я резал хлеб. Нож соскользнул, я порезал палец. Кровь закапала на разделочную доску.
— Ой, Дим! Давай пластырь.
— Нормально, — я сунул палец под воду.
— Нет, не нормально. Дай посмотрю.
Она подошла, Мишка на одной руке, другой взяла мой палец. Осмотрела. Подула. Как ребёнку. И в этот момент я посмотрел на неё, на Мишку, на свой палец в её руке, на кровь, которая медленно смешивалась с водой из крана, и подумал: сейчас. Сейчас скажу. Прямо сейчас.
— Кать.
— М?
— Ничего. Дай пластырь.
Не смог. Опять не смог. Потому что она дула мне на палец. Потому что Мишка сопел у неё на руке. Потому что на плите кипел чайник. Потому что это был обычный вечер обычной семьи, и мне было страшно его разрушить.
На восьмой день позвонили из клиники. Я был на работе. Вышел в коридор, прижал телефон к уху.
— Дмитрий Александрович? Ваши результаты готовы. Можете забрать лично или мы отправим на электронную почту.
— На почту, — сказал я. Голос не дрожал. Странно.
— Отправляем в течение часа.
— Спасибо.
Я вернулся за рабочий стол. Открыл почту. Обновил страницу. Пусто. Обновил. Пусто. Обновил. Серёга подошёл.
— Димыч, ты чего? Жмёшь на кнопку как маньяк.
— Жду важное письмо.
— А, ну давай. Кофе будешь?
— Нет. Спасибо.
Письмо пришло через сорок три минуты. Я знаю точно, потому что считал. Тема: «Результаты лабораторного исследования». Вложение: PDF-файл.
Я кликнул. Файл открывался три секунды. Три самых длинных секунды в моей жизни. Длиннее, чем ожидание в роддоме. Длиннее, чем ночи без сна. Длиннее, чем всё.
Текст. Таблица. Цифры. Заключение.
«Вероятность отцовства: 99,9998%. Исследуемый мужчина является биологическим отцом ребёнка.»
Я перечитал три раза. Четыре. Пять. Буквы расплывались. Я снял очки, протёр, надел обратно. Перечитал снова.
Мой. Мишка мой.
Я закрыл глаза. Откинулся на спинку кресла. В кабинете гудел кондиционер. За стеной кто-то смеялся. В окно светило апрельское солнце, и на стене была полоска света. Яркая, золотая.
Мишка мой. Мой сын. Мой.
И в этот момент, когда должно было стать легче, когда камень должен был упасть с души, когда я должен был выдохнуть и начать жить заново... в этот момент мне стало ещё хуже. Потому что, да, ребёнок мой. Но измена никуда не делась. Она была. Андрей К. был. Командировки были. «Тот же номер» был. «Целую тебя и пузико» было. Катя мне врала. Месяцами. Смотрела в глаза и врала. И то, что Мишка мой, не отменяло этого. Ни на грамм.
Мне нужно было с кем-то поговорить. Не с мамой, она бы сразу сказала: «Уходи, сынок, тебе такая жена не нужна.» Не с Серёгой, он бы растерялся. Не с тёщей, понятно. Я позвонил Витьке в Ростов.
Витька — мой друг со школы. Единственный человек, которому я доверяю на сто процентов. Он выслушал. Молча. Не перебивая. Минут двадцать я говорил, стоя на парковке возле завода, и мёрз, потому что выскочил без куртки.
— Дим, — сказал Витька, когда я замолчал. — Ты решил, что будешь делать?
— Нет.
— А чего ты хочешь?
— Не знаю.
— Врёшь. Знаешь. Просто боишься.
Пауза. Долгая.
— Я хочу, чтобы этого не было, — сказал я. — Хочу, чтобы она не делала этого. Хочу вернуться на год назад и не открывать тот телефон.
— Но ты открыл.
— Открыл.
— И?
— И не могу с этим жить, Вить. Не могу. Каждый раз, когда она мне улыбается, я думаю: ты мне врала. Когда целует, думаю: ты его тоже целовала. Когда мы за столом сидим, думаю: она звала его в тот же номер. Я схожу с ума.
— Тогда поговори с ней.
— И что скажу?
— Правду. Что знаешь. Что чувствуешь. Что не можешь больше.
— А если она...
— Что?
— Если она скажет, что это я виноват? Что я был невнимательный, что работал много, что не замечал...
— Дим, она тебе изменяла. Беременная. Или забеременев. Какая, к чёрту, разница, кто виноват? Это не про вину. Это про выбор. Она сделала свой. Теперь делай свой.
Витька был прав. Как всегда. Резкий, прямой, без экивоков. За это я его и ценил.
— Ладно, — сказал я. — Поговорю.
— Когда?
— Сегодня.
— Звони потом. Я на связи.
Я вернулся в офис. Досидел до конца рабочего дня. Поехал домой. В машине было тихо. Радио я выключил. Просто ехал и смотрел на дорогу. Апрельские лужи, серый асфальт, вечернее небо, которое уже начинало розоветь на горизонте.
Дома пахло молоком и детским кремом. Катя сидела в гостиной на полу, рядом с Мишкой, который лежал на развивающем коврике и пытался схватить пластмассовую звезду. У него не получалось. Он злился, пыхтел, махал ручками. Катя смеялась.
— Смотри, какой упорный.
Я снял ботинки. Повесил куртку. Прошёл мимо неё на кухню. Поставил чайник. Руки не дрожали. Внутри было пусто и спокойно. Как перед прыжком.
— Кать, — позвал я. — Иди сюда.
Она пришла. Мишку оставила на коврике. Он загукал что-то, но не заплакал.
— Что? — она остановилась в дверях.
— Сядь.
Она села. Посмотрела на меня. И по моему лицу, видимо, всё поняла. Потому что улыбка с её лица ушла мгновенно. Как будто кто-то выключил свет.
— Дим, что случилось?
Я положил телефон на стол. Тот самый рабочий «Самсунг», который она забыла полгода назад. Который я не вернул. Который хранил в бардачке машины как гранату без чеки.
— Андрей К., — сказал я. — «Тот же номер.» «Целую тебя и пузико.»
Тишина. Абсолютная. Только чайник начинал шуметь, нагреваясь.
Катя побелела. Не побледнела, а именно побелела. Как простыня. Как стена за её спиной. Она открыла рот, закрыла. Открыла снова.
— Дим, я...
— Не надо «я могу объяснить». Не надо «это не то, что ты думаешь». Просто скажи. Было?
Пауза. Чайник закипел. Щёлкнул. Тишина стала ещё тише.
— Было, — сказала она.
Одно слово. Пять букв. И всё. Всё, что я строил, во что верил, чем жил, рухнуло. Нет, не рухнуло. Оно рухнуло ещё тогда, когда я прочитал переписку. Но сейчас... сейчас это стало официально.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько это длилось?
Она закрыла лицо руками. Сидела так секунд десять. Потом убрала руки. Глаза красные, но без слёз. Странно.
— Восемь месяцев. С марта.
— С марта. До?..
— До родов. Потом... нет. Потом нет. Клянусь.
— Клянёшься, — повторил я. Слово звучало как что-то из чужого языка.
— Дим, пожалуйста...
— Кто он?
— Клиент. Из Москвы. Мы познакомились на конференции.
— Клиент.
— Да.
— И ты ездила к нему. Под видом командировок.
— Не всегда. Командировки были настоящие. Но... иногда... да.
— Иногда.
— Дим, перестань повторять за мной.
— А что мне делать, Кать? Что мне делать? Ты мне врала. Месяцами. Ты была беременная, ты носила нашего ребёнка, и ты ездила к другому мужику. Ты!..
Мишка заплакал в гостиной. Видимо, услышал, что я повысил голос. Катя дёрнулась.
— Подожди, — она встала.
— Сиди.
— Он плачет.
— Я сказал, сиди. Я сам.
Я пошёл к Мишке. Поднял его. Он прижался ко мне и затих. Вот так. Сразу. Я стоял с ним посреди гостиной, покачивал, и чувствовал, как внутри всё горит. Как будто кто-то поджёг бензин, и он пылает, и потушить нечем.
Вернулся на кухню. С Мишкой на руках. Сел.
— Продолжай.
Катя сидела, вцепившись в край стола. Костяшки белые.
— Я не знаю, что говорить.
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему ты это сделала?
Она посмотрела на меня. Долго. И в её глазах я увидел что-то, чего не ожидал. Не вину. Не страх. Боль. Настоящую, глубокую.
— Потому что я была одна, — сказала она. — Ты был рядом, но тебя не было. Ты приходил с работы и утыкался в телефон. Мы перестали разговаривать. Мы перестали... быть вместе. Я пыталась, Дим. Пыталась поговорить. Ты всегда говорил «потом».
— И это оправдание?
— Нет. Это не оправдание. Это причина. Я не говорю, что я права. Я знаю, что не права. Я знаю, что сделала ужасную вещь. Но ты спросил «почему», и я отвечаю.
Мишка пошевелился у меня на руках. Тёплый. Тяжёленький. Три месяца. Мой сын. Мой.
— А ребёнок? Ты думала о ребёнке?
— Каждую минуту. Каждую минуту, Дим. Ты думаешь, мне было легко? Ты думаешь, я не ненавидела себя? Когда ты гладил мне живот и рассказывал сказки, я хотела провалиться сквозь землю. Когда ты борщ варил по маминому рецепту, я сидела в ванной и ревела.
— А ему? Ему ты тоже ревела?
— Я порвала с ним. Перед родами. Позвонила и сказала, что всё. Что больше никогда.
— И он?
— Он звонил. Писал. Я сменила номер.
— Рабочий телефон не сменила.
— Я его выключила. Давно. Он у тебя, оказывается...
Она посмотрела на телефон на столе. Потом на меня.
— Давно ты знаешь?
— Полгода.
Она зажала рот рукой. Глаза расширились.
— Полгода? Ты знал полгода и молчал?
— Да.
— Дим... Господи. Ты... почему?
— Потому что ты была беременна. Потому что я не знал, мой ли это ребёнок. Потому что я боялся.
— Мой ли это... — она задохнулась. — Ты думал, что Мишка...
— Я сделал тест. ДНК. Он мой.
Катя закрыла лицо руками и разрыдалась. Не тихо. Громко. В голос. Мишка на моих руках снова заплакал. Мы сидели втроём на кухне, и все плакали. Все трое. Вот такая семейная история. Из жизни. Настоящая.
Не знаю, сколько это длилось. Может, пять минут. Может, полчаса. Мишка уснул первым. Потом Катя успокоилась. Я не плакал. У меня слёзы кончились ещё несколько месяцев назад.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты уйдёшь?
Я молчал. Она ждала. В окне темнело. Апрельский вечер. Где-то внизу дети кричали на площадке. Жизнь шла. Обычная, нормальная, чужая жизнь.
— Я не знаю, Кать. Мне надо подумать.
— Хорошо. Думай. Сколько нужно. Я подожду.
Она встала. Подошла. Протянула руки к Мишке. Я отдал его. Она прижала его к себе и ушла в спальню. Тихо. Без хлопанья дверями. Без криков.
Я остался на кухне. Один. С остывшим чайником и чужим телефоном на столе. За окном зажглись фонари. Оранжевый свет лёг на подоконник, на кружку с чаем, которую я так и не налил, на мои руки.
Вот оно. Тот самый момент выбора. Уйти или остаться. Простить или нет. Жить с этим или не жить.
Я достал свой телефон и набрал Витьку...
Сейчас подготовлю финальную часть.
Витька взял трубку после первого гудка. Как будто ждал.
— Ну?
— Поговорил.
— И?
— Она призналась. Восемь месяцев. Клиент из Москвы. Говорит, порвала перед родами.
Пауза. Я слышал, как Витька дышит. За окном у него, в Ростове, наверное, тоже был вечер. Только теплее. Ростов всегда теплее.
— Ты ей веришь?
— Не знаю.
— Дим, не «не знаю». Ты ей веришь или нет?
Я подумал. Честно подумал. Вспомнил, как она сидела напротив. Белая как простыня. Как говорила «причина», а не «оправдание». Как плакала. Как взяла Мишку и ушла, не хлопнув дверью.
— Хочу верить.
— Это не одно и то же.
— Знаю.
— И что думаешь делать?
— Вить, я ради этого и звоню. Мне нужен совет. Не «уходи» или «оставайся». А... я не знаю. Как ты решал, когда у тебя с Ленкой было?
У Витьки была своя история. Пять лет назад. Не измена, но кризис. Они полгода жили в разных комнатах. Потом как-то склеились. Или не склеились, а приняли друг друга такими. Я толком не знал деталей, он не рассказывал. Только сказал однажды, по пьяни: «Знаешь, Дим, любовь — это не когда ты счастлив. Это когда тебе хреново, а ты всё равно остаёшься.»
— Дим, — Витька помолчал. — У нас другое было. Я не могу сравнивать. Но скажу одно. Ты сейчас на эмоциях. Не принимай решение на эмоциях. Дай себе время.
— Я полгода себе давал время.
— Нет. Ты полгода себя пытал. Это не время, это пытка. Ты ходил с этим один, молчал, жрал себя изнутри. Это не называется «дал себе время». Это называется «медленно убивал себя».
Он был прав. Как всегда. Я потёр лицо рукой. Щетина. Когда я последний раз брился? Вчера? Позавчера?
— И что? Мне ещё ждать?
— Нет. Тебе надо честно себе ответить на один вопрос. Ты можешь жить с этим? Не простить. Не забыть. Жить. Просыпаться утром, видеть её, знать что она сделала, и всё равно хотеть быть рядом. Можешь?
Молчание.
— Если нет, то уходи. И это не трусость. Это честность. Жить с человеком и ненавидеть его каждый день — вот это трусость.
— А если да?
— Если да, то это будет самая тяжёлая работа в твоей жизни. Тяжелее, чем твои чертежи. Тяжелее, чем бессонные ночи с Мишкой. Потому что тебе придётся каждый день выбирать. Заново. Снова и снова. Не один раз «простил и забыл», а каждый гребаный день просыпаться и решать: я остаюсь. Сегодня я остаюсь.
У Витьки голос стал хриплым. Он говорил про себя. Я понял это. И он понял, что я понял. Мы помолчали.
— Спасибо, Вить.
— Не за что. Звони. В любое время.
— Ага.
Я положил трубку и сидел ещё долго. Кухня была тёмная. Я снова забыл включить свет. Из спальни не доносилось ни звука. Мишка спал. Катя, наверное, тоже. Или лежала и смотрела в потолок. Как я все эти месяцы.
Я встал. Прошёл по коридору. Остановился у двери спальни. Приоткрыл.
Катя не спала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди. В темноте я видел только силуэт и блеск глаз. Мишка посапывал в кроватке рядом.
— Дим? — шёпотом.
— Да.
— Ты уходишь?
— Нет. Я... мне надо на воздух. Пройтись.
— Хорошо.
Я надел кроссовки, накинул куртку и вышел. На улице было прохладно. Апрель. Пахло мокрой землёй и тополиными почками. Фонари горели через один, половина не работала. Во дворе было пусто. Качели на детской площадке не двигались. Тишина.
Я шёл и думал.
Думал про то, как мы познакомились. Про мизинец, которым она поправляла очки. Про свадьбу в кафе «Берёзка». Про первые три года, когда всё было хорошо. Про субботние рынки, про диван, про кота Барсика, который мяукал у двери, когда она уезжала.
Думал про то, как она изменилась после повышения. Как начала уезжать. Как телефон переехал в сумку. Как я не хотел видеть. Как мозг сам генерировал оправдания.
Думал про переписку. «Целую тебя и пузико.» Про Саратов, которого не было. Про ночи без сна. Про тест ДНК. Про «99,9998%».
Думал про Мишку. Про его серые глаза. Про то, как он засыпает у меня на руках. Про пластмассовую звезду, которую он пытался схватить. Упорный. Весь в меня.
Я дошёл до пруда в парке за домом. Маленький, грязноватый пруд с утками. Уток не было, спали, наверное. Вода была чёрная, и в ней отражался фонарь. Я сел на скамейку. Дерево было холодное и влажное.
И вот тут, на этой скамейке, в одиннадцать часов ночи, в апреле, рядом с прудом без уток, я наконец почувствовал. Не подумал. Почувствовал.
Я не могу уйти. Не потому что слабый. Не потому что не хватает смелости. Не потому что боюсь быть один. А потому что я выбираю остаться. Осознанно. С открытыми глазами. Зная всё, что знаю. Я выбираю этого человека. Не того, кем она была до измены. Не того, кем я хочу, чтобы она была. А вот этого, настоящего, со всей этой грязью, виной, слабостью. Я выбираю её. И Мишку. И эту жизнь, которая не идеальная, не красивая, не киношная. Живую.
Это не значит, что я простил. Нет. Не простил. Прощение — это не переключатель, не кнопка. Это процесс. Долгий, мучительный. Может, я никогда не прощу до конца. Может, эта заноза будет торчать всегда. Но я могу жить с занозой. Могу. Люди живут с вещами похуже.
Я просидел на скамейке ещё минут сорок. Стало совсем холодно. Нос замёрз. Пальцы тоже. Я встал, сунул руки в карманы и пошёл домой.
Поднялся по лестнице. Открыл дверь. В прихожей было темно. Кроссовки снял, поставил аккуратно. Куртку повесил. Прошёл по коридору.
Дверь спальни была приоткрыта. Я заглянул. Катя лежала на боку, лицом к стене. Мишка сопел в кроватке. Ночник горел мягким голубым светом, рисуя на потолке размытые звёзды. Мы купили его, когда ещё ждали. Катя выбирала, долго крутила в руках, говорила: «Смотри, он проецирует небо. Мишке понравится.» Я тогда думал: какая разница, он же всё равно не поймёт. А сейчас стоял в дверях и смотрел на эти голубые звёзды на потолке, и мне казалось, что это самое красивое, что я видел в жизни.
Я вошёл. Тихо. Лёг на свою сторону кровати. Простыня была холодная. Я повернулся к Кате.
— Ты не спишь, — сказал я.
Она не повернулась. Но я видел, как дёрнулось её плечо.
— Нет.
— Повернись.
Она повернулась. Медленно. Глаза красные, опухшие. Щёки мокрые. Она плакала всё это время, пока я гулял.
Мы лежали и смотрели друг на друга. В голубом свете ночника. Между нами было тридцать сантиметров простыни и восемь месяцев лжи. Пропасть, через которую не перепрыгнуть. Но можно... медленно... построить мост. Доска за доской. День за днём.
— Мне будет тяжело, — сказал я.
— Я знаю.
— Я буду злиться. Вспоминать. Задавать вопросы, на которые ты не захочешь отвечать.
— Я отвечу. На все.
— Я не обещаю, что смогу. Может, через месяц, через полгода я пойму, что не могу. И тогда я уйду.
— Хорошо.
— Но сейчас... сейчас я здесь.
Она протянула руку. Осторожно. Как будто боялась, что я отшатнусь. Коснулась моей ладони кончиками пальцев. Холодные. Дрожащие.
Я не убрал руку. Не сжал. Просто оставил. И мы лежали так. Рядом. С разомкнутыми ладонями. В тишине, под голубыми звёздами.
Мишка вздохнул во сне. Громко, как взрослый. И перевернулся на бок. Мы оба одновременно повернули головы к его кроватке. И одновременно повернулись обратно друг к другу. И Катя чуть улыбнулась. И я, кажется, тоже.
Это был не конец и не начало. Это был вдох.
Прошло полгода после того разговора. Я не буду рассказывать подробности, потому что некоторые вещи слишком личные даже для такого рассказа. Скажу только, что было тяжело. Очень. Были дни, когда я вставал и не мог на неё смотреть. Были дни, когда она пыталась обнять меня, а я стоял как деревянный. Были дни, когда я срывался и говорил вещи, о которых потом жалел. И были дни, когда мы ехали с Мишкой в парк, и Катя покупала мороженое, и я смотрел, как она вытирает Мишке щёку, и внутри что-то оттаивало. На миллиметр. На секунду.
Мы ходили к психологу. Семейному. Светлана Игоревна. Маленький кабинет с бежевыми стенами и мягким креслом. Я сначала не хотел. Ну куда я пойду, к психологу, рассказывать чужой тётке про свои проблемы. Но Катя попросила. И я пошёл. И знаешь, это помогло. Не потому что Светлана Игоревна сказала что-то гениальное. А потому что в том кабинете можно было говорить то, что мы не могли сказать дома. При ребёнке. На кухне. В темноте.
Я спрашивал Катю про Андрея. Она отвечала. Без утайки. Я видел, как ей больно рассказывать. Не потому что она жалела о конце. А потому что каждое слово было ударом. По мне, по ней, по нам. Но она отвечала. На каждый вопрос. Как обещала.
Однажды я спросил:
— Ты его любила?
Она долго молчала. Светлана Игоревна тоже молчала. Тикали часы на стене.
— Нет, — сказала Катя. — Я думала, что да. Но нет. Это было... другое. Как будто ты задыхаешься и тебе дают воздуха. Ты не любишь воздух. Ты просто не можешь без него.
— А со мной ты задыхалась?
— Иногда. Да. Извини.
Это было больно слышать. По-настоящему больно. Как ожог. Но это была правда. И правда, даже горькая, лучше лжи. Это я усвоил за эти месяцы.
Потом был один вечер. Лето. Июль. Мишке семь месяцев. Он уже сидел сам, хватал всё подряд и тащил в рот. Мы сидели на балконе. Катя пила чай. Я пил пиво. Одну бутылку. Только одну. За окном закат, рыжий, тёплый. Где-то играла музыка. Кто-то из соседей жарил шашлыки, и запах плыл наверх.
— Дим, — сказала Катя. — Я хочу сказать тебе кое-что. Не оправдание. Не объяснение. Просто.
— Говори.
— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Не потому что ты остался. А потому что ты был честен. Ты мог уйти молча. Мог устроить скандал. Мог рассказать моей маме, друзьям, кому угодно. А ты пришёл и сказал мне в лицо. И дал мне шанс. Я не заслуживаю этого шанса. Но я его не упущу.
Я отпил пиво. Поставил бутылку на перила.
— Кать.
— Что?
— Не надо про «не заслуживаю». Мы оба накосячили. По-разному. Но оба.
— Ты не...
— Я не видел тебя. Годами. Ты говорила, а я не слышал. Ты просила внимания, а я утыкался в телефон. Это не оправдание для того, что ты сделала. Но это... факт. И если мы хотим, чтобы это работало, нам обоим надо меняться. Не тебе одной. Обоим.
Она поставила чашку. Посмотрела на меня. И я увидел в её глазах что-то, чего не видел давно. Не вину. Не страх. Не благодарность. Надежду. Маленькую, хрупкую, как Мишкины пальцы. Но живую.
— Хорошо, — сказала она. — Обоим.
Это был не хеппи-энд. Я не верю в хеппи-энды. В жизни так не бывает. В жизни бывает: утром ты просыпаешься, и рядом лежит человек, который причинил тебе самую сильную боль в жизни, и ты решаешь, что сегодня ты снова будешь рядом. И завтра. И послезавтра. Не потому что у тебя нет выбора. А потому что это твой выбор.
Прошло ещё полгода. Мишке год. Он ходит, шатаясь, как пьяный матрос, и хватается за всё подряд. Говорит «ма», «па» и «ко» (это кот, Барсик обижается). У него серые глаза, мои. И упрямый лоб, мой. И Катин смех. Тихий, заразительный.
Я сижу в кухне, пью чай из кружки «Лучший папа». За окном зима. Снег идёт. Катя в комнате укладывает Мишку. Я слышу, как она поёт ему колыбельную. Фальшиво. Ещё фальшивее, чем я. Мишке нравится.
Тёща прислала сообщение: «Как мальчишки? Целую.» Мальчишки — это мы с Мишкой. Она так и не узнала. Или узнала, но молчит. С ней никогда не поймёшь.
Знаешь, я часто думаю о том, что было бы, если бы я не взял тот телефон. Если бы не открыл переписку. Жил бы в неведении. Был бы счастлив? Может быть. А может, и нет. Потому что ложь, даже невидимая, всё равно отравляет. Как угарный газ. Не чувствуешь, но она есть.
А ещё я думаю о том звонке в три ночи, с которого я начал рассказ. Помнишь? Лёша, муж Катиной коллеги. Он позвонил не мне. Он ошибся номером. Хотел позвонить другому Диме, у которого была другая жизнь и другие проблемы. Но я проснулся, увидел пустую кровать, и всё завертелось. Катя в ту ночь была на кухне. Кормила Мишку. Просто кормила Мишку. Но я не знал этого. Я лежал в темноте и думал: опять.
Потом она вернулась в спальню с Мишкой на руках. Увидела, что я не сплю. Легла рядом. Положила Мишку между нами.
— Не спишь?
— Нет.
— Почему?
— Звонок был. Ошиблись номером.
— А.
Она закрыла глаза. Мишка сопел между нами. Я лежал и смотрел на них. На двух людей, ради которых я проснулся в три ночи. Ради которых просыпаюсь каждое утро.
И знаешь что? Пятно на потолке мы всё-таки заделали. Перештукатурили и покрасили. Теперь там просто белый потолок. Без вопросительных знаков.
Вчера вечером, перед сном, Катя подошла ко мне. Обняла со спины. Уткнулась лицом между лопаток. Ничего не сказала. Просто стояла так. А я стоял. И мы дышали. Вместе. В одном ритме.
Утром я проснулся первым. Посмотрел на неё. Она спала на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы разметались по подушке. На безымянном пальце кольцо. Тонкое, золотое. Обещание.
Я встал, пошёл на кухню, включил чайник. Достал две кружки. «Лучший папа» и ту, белую, с отколотым краем, которую Катя не хочет выбрасывать, потому что «она удобная». Насыпал заварку. Залил кипятком.
Поставил обе кружки на стол. Сел. За окном просыпался город. Дворник скрёб лопатой. Машина проехала, шурша по снегу. Голуби сели на подоконник и завозились.
Из спальни послышался Мишкин голос. Громкий, требовательный. «Па! Па!»
Катя что-то пробормотала сонным голосом. Мишка засмеялся. Зашлёпали босые ноги по полу.
Я сидел на кухне, перед двумя кружками чая, и слушал, как в соседней комнате просыпается моя семья. Мой сын. Моя жена. Мой дом.
Чай остывал. Я не торопился.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!