Я сидел на кухне и крутил в руках зажигалку, хотя бросил курить три года назад. Зажигалка была не моя. Гладкая, тёмно-синяя, с маленькой вмятиной на боку, будто кто-то сжимал её зубами. Я нашёл её утром в кармане Жениного пальто, когда полез за ключами от машины. Свои забыл на тумбочке, а опаздывал, и подумал — возьму её запасные, они всегда в левом кармане. Ключи нашёл. И зажигалку тоже.
Женя не курит. Никогда не курила.
Я поставил чайник и сел. Было шесть утра, за окном февраль давил темнотой, батарея под подоконником щёлкала, как всегда по утрам. Глеб, наш пятилетний, спал в соседней комнате, и я слышал, как он сопит через приоткрытую дверь. Я сидел и смотрел на эту зажигалку. Просто смотрел.
Знаете, есть такие моменты, когда ты ещё ничего не понял, но тело уже знает. Руки холодные, в животе пусто, и ты начинаешь прокручивать в голове какие-то вещи, которые раньше проскакивали мимо. Как она в ноябре стала задерживаться после смены. Как перестала оставлять телефон на столе экраном вверх. Как начала закрывать дверь в ванную, когда разговаривает с кем-то, хотя раньше могла болтать с подругой на весь коридор.
Меня зовут Костя. Мне тридцать семь. Я работаю на складе логистического центра, старшим комплектовщиком. Встаю в пять, прихожу домой в семь, если без переработок. Женя работает администратором в стоматологической клинике, график плавающий. Мы женаты восемь лет. Живём в двушке на окраине, ипотека до тридцать четвёртого года. Обычная жизнь. Я думал, нормальная.
Чайник щёлкнул, я налил кипяток в кружку, бросил пакетик. Зажигалку положил на стол перед собой. Не спрятал. Не выбросил. Просто положил.
Женя вышла в полседьмого. Я услышал шлёпанье её тапок по коридору, потом скрип двери в ванную, потом воду. Обычное утро. Она появилась на кухне через десять минут, в халате, волосы собраны, лицо ещё сонное. Потянулась к шкафчику за своей кружкой.
— Ты чего так рано? — она даже не повернулась.
— Не спалось.
Она кивнула, достала кружку, подошла к чайнику. И тут увидела зажигалку.
Я смотрел на её руку. Она потянулась к чайнику и на секунду замерла. Может, на полсекунды. Может, мне показалось. Но пальцы чуть дрогнули, и она налила воду, и села напротив, и улыбнулась мне так, как обычно улыбаются, когда говорят «доброе утро» без слов.
— Это что? — я кивнул на зажигалку.
— Где взял?
— У тебя в пальто.
Она подняла брови. Спокойно. Даже слишком спокойно.
— А, это Ритка на работе забыла, я машинально в карман сунула. Она курит же как паровоз.
— Ритка, — повторил я.
— Ну да. А что?
Я пожал плечами. Отхлебнул чай. Обжёг язык.
— Ничего.
Вот так. Ответ был готов моментально. Не запнулась, не покраснела, не отвела глаз. Ритка. Конечно. Ритка, её коллега, которая действительно курит. Идеальное объяснение. Может, так и было. Может, я сижу тут в шесть утра и накручиваю себя из-за дешёвой зажигалки, которая стоит тридцать рублей в любом ларьке.
Я допил чай, оделся, поцеловал спящего Глеба в макушку. Пахло от него детским шампунем и теплом. На пороге обернулся. Женя стояла в коридоре, прислонившись к стене.
— Вечером рагу сделаю, — сказала она. — Картошка есть ещё?
— Должна быть.
— Ладно. Осторожнее на дороге.
Обычное утро. Обычные слова. Я вышел и сел в машину. Зажигалку забрал с собой.
На складе в тот день я работал молча. Тарас, мой напарник, крупный мужик с вечной щетиной, пару раз глянул на меня, но ничего не спросил. Мы с ним так устроены: если надо поговорить, поговорим. Если нет, значит, нет. Целый день я таскал коробки, сверял накладные, разруливал пересортицу в третьем секторе. А в голове крутилось одно и то же. Зажигалка. Её пауза. Полсекунды, когда рука зависла над чайником.
В обед я сел в подсобке, развернул бутерброды, которые собрал сам, и достал телефон. Открыл контакты. Нашёл «Ритка, работа Жени». Мы с ней пересекались пару раз на корпоративах в клинике, она шумная, смешливая, всё время с сигаретой. Номер у меня был, потому что однажды Женя потеряла телефон, и Ритка писала мне, что Женя задержится.
Я набрал сообщение: «Привет, Рита, это Костя, муж Жени. Ты вчера зажигалку в клинике не теряла?»
Отправил. Положил телефон экраном вниз. Съел бутерброд. Хлеб был чёрствый, я утром забыл, что батон уже третий день лежит.
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Привет! Не, у меня своя при себе)) а что?»
Я перечитал три раза. Убрал телефон в карман. Допил чай из термоса. Он уже остыл.
Тарас заглянул в подсобку.
— Ты идёшь? Третий сектор ещё не закрыли.
— Иду.
Я встал и пошёл. И весь остаток дня работал как автомат. Руки делали своё, голова делала своё. Я вспоминал. Перебирал. Последние месяца три, с ноября.
Вот Женя говорит, что в клинике ввели новый график и ей теперь два раза в неделю надо оставаться до восьми. Я не проверял. Зачем? Я ей верил.
Вот Женя в начале декабря вдруг начала ходить в спортзал. Ну, точнее, она сказала «начну заниматься, а то спина болит». Купила абонемент. Ходила по вторникам и четвергам вечером. Я даже обрадовался, предложил вместе, она сказала, что у неё группа женская и ей так удобнее.
Вот Женя в январе поменяла пароль на телефоне. Я это заметил случайно. Она всегда ставила дату рождения Глеба, а тут я взял её телефон проверить время, потому что мой разрядился, и привычная комбинация не подошла. Я не стал спрашивать. Подумал, ну поменяла и поменяла, её право.
Три вещи. Три маленькие трещины, на которые я закрыл глаза. Потому что доверял. Потому что мы восемь лет вместе. Потому что у нас Глеб, ипотека, рагу по вечерам и «осторожнее на дороге».
Домой я вернулся в начале восьмого. Пахло картошкой с мясом, Глеб носился по коридору с пластмассовым мечом, Женя стояла у плиты. Обычный вечер. Я снял куртку, переобулся, поймал Глеба, подбросил его, он завизжал от восторга.
— Пап, я рыцарь!
— Вижу. А дракон где?
— Мама дракон!
Женя обернулась, улыбнулась. Красивая. Я посмотрел на неё и подумал: может, я сошёл с ума. Может, это всё ерунда. Зажигалка, пароль, спортзал. Может, я просто устал и начал видеть то, чего нет.
За ужином Глеб рассказывал про садик, про то, как они лепили снеговика, а он упал и все смеялись. Женя слушала, подкладывала ему картошку, вытирала ему рот салфеткой. Я сидел и ел. Рагу было хорошим. Мясо мягкое, лук протушенный, как я люблю.
— Слушай, — сказал я, когда Глеб убежал в комнату смотреть мультики. — Я Ритке написал сегодня.
Женя убирала тарелки. Её спина чуть напряглась. Или мне опять показалось.
— Зачем?
— Спросил про зажигалку.
Она поставила тарелки в мойку. Открыла воду. Повернулась ко мне.
— И что она сказала?
— Что зажигалка не её.
Тишина. Вода текла в мойку, гудела труба, из комнаты доносился мультик про какого-то кота. Женя смотрела на меня. Я смотрел на неё.
— Костя, — она выключила воду. — Ну, значит, я перепутала. Может, пациентка оставила. Может, я в приёмной подобрала машинально. Ты из-за зажигалки устроил допрос?
Голос ровный. Даже с лёгкой ноткой обиды. Мол, ты что, мне не доверяешь? Из-за какой-то зажигалки?
— Не устраивал я допрос.
— А что тогда? Написал моей коллеге, спрашиваешь у меня. Это что, проверка?
Я откинулся на стуле. Потёр лицо ладонями.
— Забудь. Проехали.
Она постояла, потом подошла, положила руку мне на плечо. Тёплую. Привычную.
— Ты просто устал. Ложись пораньше.
Я кивнул. Она ушла укладывать Глеба. Я остался на кухне, помыл тарелки, протёр стол. Достал из кармана куртки зажигалку. Покрутил. Поднёс к носу.
Табак. И что-то ещё. Одеколон. Мужской. Резковатый, с древесной ноткой. Не мой. У меня вообще нет одеколона, я пользуюсь дезодорантом и всё.
Я положил зажигалку в ящик стола, под стопку квитанций. И пошёл спать.
Две недели я молчал. Работал, приходил домой, играл с Глебом, ужинал, ложился. Как обычно. Только теперь я замечал. Не специально, нет. Просто перестал не замечать.
Вторник. Женя уходит в спортзал в шесть. Я в восемь звоню ей, спросить, купить ли хлеб. Она берёт трубку после пятого гудка, запыхавшаяся. На фоне тихо. Никакой музыки, никакого звона железа, никаких голосов.
— Ты где?
— В раздевалке, только закончила.
— Хлеб нужен?
— Возьми. Белый.
Четверг. Женя возвращается из спортзала в девять. Волосы сухие. Я знаю, как выглядят волосы после тренировки, я сам пять лет ходил в зал, пока колено не полетело. После зала волосы влажные, либо от пота, либо от душа. У неё волосы сухие, уложенные. И лёгкий запах духов. Не её обычных. Другие, более сладкие.
Суббота. Женя весь день дома. Готовит, убирается, гуляет с Глебом. Телефон лежит в кармане халата. Она достаёт его, только когда уходит в ванную. Я слышу через дверь короткий смех. Тихий. Она так смеётся, когда ей хорошо.
Я не лез в её телефон. Не рылся в сумке. Не проверял историю поездок. Не потому что не хотел знать. А потому что боялся. Знаете, есть разница между подозрением и знанием. Подозрение можно задвинуть. Объяснить усталостью, паранойей, ревностью. А знание — его не задвинешь. Оно ложится на тебя и давит, и ты уже не можешь делать вид, что всё хорошо. А у нас Глеб. И ипотека. И восемь лет.
На третьей неделе я сломался. Не сам. Тарас помог.
Мы сидели в подсобке, обедали. Он жевал свою вечную «Докторскую» на чёрном хлебе, я ковырял вермишель из контейнера. Тарас посмотрел на меня, прищурился.
— Ты чего как варёный ходишь?
— В смысле?
— В прямом. Третью неделю как тень. С накладными путаешь, на людей не реагируешь. Что стряслось?
Я не собирался ничего говорить. Но Тарас — он такой. Молчит, когда не надо лезть, и спрашивает, когда надо. Мы с ним шесть лет рядом.
— Мне кажется, Женя мне изменяет.
Сказал и сам удивился, как легко это вышло. Как будто слова давно стояли в горле и ждали.
Тарас перестал жевать. Посмотрел на меня.
— Кажется или знаешь?
— Кажется. Есть... признаки.
— Какие?
Я рассказал. Про зажигалку, про спортзал, про волосы, про телефон. Про одеколон, который не мой. Тарас слушал, не перебивая. Дожевал бутерброд. Вытер руки о штаны.
— Слушай, — он помолчал. — Я тебе одно скажу. Не лезь. Пока не знаешь точно, не лезь. Потому что если ты сейчас начнёшь копать и ничего не найдёшь, ты всё равно уже не сможешь ей доверять. А если найдёшь... ну, тогда ты сам знаешь.
— И что делать?
— Подожди. Само вылезет. Всегда вылезает.
Он хлопнул меня по плечу и ушёл. Я сидел и думал: хороший совет. Ждать. Ничего не делать. Жить, как раньше. Только раньше я не замечал запах чужого одеколона в кармане пальто своей жены.
Через неделю случилось двадцать третье февраля. Мы отмечали у моей матери, Зинаиды Павловны. Она живёт в панельной трёшке на другом конце города, одна, после того как отец умер четыре года назад. Собрались тесной компанией: мать, я, Женя, Глеб и мой двоюродный брат Олег с женой Полиной.
Мать накрыла стол, как всегда, с перебором. Холодец, селёдка под шубой, пироги с капустой, картошка, нарезка. Графин с клюквенной настойкой, которую она делает каждый год по одному и тому же рецепту.
Олег разливал, поднял первый тост за защитников. Мы выпили. Глеб сидел в углу с планшетом, Полина рассказывала про ремонт у них в ванной, мать подкладывала всем и слушала вполуха. Женя сидела рядом со мной, улыбалась, вставляла реплики. Красивая. В новой блузке, которую я раньше не видел.
— Новая? — я тронул её за рукав.
— Что? А, да. На распродаже взяла.
Олег перехватил мой взгляд. Олег — он вообще от меня мало что пропускает. Мы с ним росли вместе, два лета подряд жили у бабки в деревне. Он не друг, он ближе. Когда все ушли курить на балкон, а мать забрала Глеба показывать ему старые фотоальбомы, мы с Олегом остались за столом.
— Ты чего такой? — он повертел в руках рюмку. — На именинника не похож.
— Нормально всё.
— Костян. Это я.
Я налил себе ещё клюквенной. Выпил. Она была кислая и крепкая, обожгла горло.
— У нас с Женей... не знаю. Не знаю, как сказать.
— Ну скажи как есть.
Я сказал. Коротко, без деталей. Что подозреваю. Что не уверен. Что боюсь узнать.
Олег слушал. Потом наклонился ко мне.
— Знаешь, что я тебе скажу? Не то, что Тарас. Тарас тебе сказал ждать?
— Откуда знаешь?
— Потому что все так говорят. Подожди, само вылезет. Ерунда. Не вылезет. Спрячется глубже. И ты будешь ходить и гнить изнутри, пока не сорвёшься. Проверь. Один раз. По-тихому. И будешь знать.
— Как?
— Во вторник она в спортзал идёт?
— Да.
— Подъедь к этому залу. Посмотри, заходит она туда или нет. Всё.
Женя вернулась с балкона, села рядом, взяла меня за руку.
— Тебе хорошо? — спросила она.
— Хорошо, — сказал я.
Олег смотрел на нас через стол и молчал.
Вторник. Пятое марта.
Я отпросился с работы на час раньше. Сказал бригадиру, что зуб. Сел в машину, доехал до фитнес-клуба «Атлант» на Промышленной. Женя говорила, что ходит сюда. Я припарковался через дорогу, выключил двигатель. Было темно, фонарь мигал жёлтым, снег подтаивал и блестел под колёсами. Без пятнадцати шесть.
Женя должна была прийти к шести.
Шесть. Шесть пятнадцать. Шесть тридцать. Я сидел и смотрел на вход. Люди входили и выходили. Женщины с сумками, мужики в пуховиках. Женя не появилась.
В шесть сорок пять я завёл машину. Руки не дрожали. Я ожидал, что будут дрожать, но нет. Всё тело было как чужое, будто не моё. Я поехал домой. По дороге остановился у магазина, купил хлеб. Белый, как она просила.
Дома Глеба забрала мать, я попросил накануне, сказал, что нам с Женей надо поговорить. Мать не спрашивала. Она вообще в последнее время смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать и не решалась.
Я сидел на кухне. Ждал. На столе лежал хлеб в пакете и зажигалка, которую я достал из ящика.
Женя пришла в девять. Как обычно. Волосы сухие. Щёки розовые от мороза. Запах. Тот самый. Сладкие духи.
— Привет, — она повесила пальто, заглянула на кухню. — А где Глеб?
— У мамы.
— Чего это?
— Сядь, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Потом на зажигалку на столе. И я увидел, как что-то изменилось в её глазах. Не страх. Не вина. Что-то другое, словно она давно ждала этого момента и вот он наступил, и ей стало почти легче.
Она села напротив. Положила руки на стол. Пальцы переплетены.
— Я был у «Атланта» сегодня, — сказал я. — В шесть. Тебя там не было.
Тишина. Холодильник гудел. Кран на кухне капал, я третью неделю собирался поменять прокладку.
— Костя...
— Просто скажи. Да или нет.
Она отвела глаза. Посмотрела в окно, где фонарь за стеклом светил тускло-оранжевым. Потом снова на меня.
— Да, — сказала она.
Одно слово. Короткое. Как щелчок зажигалки.
Я не закричал. Не ударил кулаком по столу. Я сидел и смотрел на неё, и мне казалось, что пол подо мной мягко проседает, как весенний лёд. Медленно, беззвучно, и ты понимаешь, что проваливаешься, но ещё стоишь.
— Кто, — сказал я. Даже не вопросом. Просто слово.
Она молчала.
— Кто, Женя.
— Ты его не знаешь.
— Давно?
— С октября.
Октябрь. Четыре месяца. Я перебрал в голове. Октябрь, это когда она вернулась с какого-то семинара по стоматологии и сказала, что было скучно. Октябрь, это когда она впервые поменяла заставку на телефоне с нашей семейной фотографии на какой-то абстрактный рисунок. Я ещё пошутил тогда: «Что, надоели мы тебе?» Она засмеялась и сказала: «Просто захотелось сменить». Октябрь.
— Ты мне объяснишь? — спросил я.
— А что объяснять?
— Четыре месяца. Ты четыре месяца мне врала. Каждый день. Спортзал, задержки на работе. Каждый вечер ты приходила сюда и садилась со мной за этот стол. Кормила Глеба. Ложилась рядом. И всё это время...
Голос у меня был ровный. Я сам удивлялся. Думал, буду орать. Думал, перевернут стол, разобью что-нибудь. А внутри была какая-то ватная тишина, как будто все звуки приглушили.
Женя сидела, не шевелясь. Потом провела рукой по лицу.
— Я не хотела, чтобы так вышло.
— Но вышло.
— Да.
— Ты собиралась мне сказать? Когда-нибудь? Или ждала, пока я сам пойму?
Она не ответила. Я встал. Налил воды из-под крана, выпил. Вода была ледяная и отдавала хлоркой.
— Ты его любишь? — спросил я, стоя спиной к ней.
Длинная пауза.
— Я не знаю.
— Зато я теперь знаю, — сказал я и сел обратно.
Мы сидели на этой кухне до полуночи. За окном шёл снег, мелкий и частый, фонарь горел оранжевым, тени от снежинок скользили по потолку. Я задавал вопросы. Она отвечала. Коротко. Не оправдывалась. Не плакала. Это было хуже всего, то, что она не плакала. Как будто все слёзы она уже выплакала, только не со мной.
Его зовут Артём. Он приходил лечить зубы в их клинику. Стал приходить часто. Потом ждал после смены. Потом кофе. Потом... дальше я не стал спрашивать.
— Он знает про меня? Про Глеба?
— Знает.
— И ему нормально?
Она подняла глаза. В них что-то дрогнуло.
— Он сказал, что это мой выбор.
Мой выбор. Её выбор. А мой выбор кто-нибудь спросил? Я в этой истории вообще есть или я декорация? Муж, который приходит с работы, ест рагу и не задаёт лишних вопросов.
Я встал.
— Я лягу в комнате Глеба, — сказал я. — Завтра поговорим.
— Костя...
— Не надо. Не сейчас.
Я ушёл в детскую. Лёг на маленький диванчик, где Глеб иногда засыпал под мультики. Ноги торчали. Подушка пахла тем самым детским шампунем. Я лежал и смотрел в потолок, где Женя год назад наклеила светящиеся звёздочки, потому что Глеб просил. Звёздочки тускло зеленели в темноте.
Четыре месяца. Сто двадцать дней, плюс-минус. Сто двадцать утренних поцелуев, сто двадцать «осторожнее на дороге», сто двадцать ужинов. И всё это время в кармане её пальто лежала чужая зажигалка.
Я не спал до трёх. Потом провалился куда-то, и мне ничего не снилось, и это было хуже любого кошмара.
Утро было серое, мутное. Я встал в пять, как обычно. Тело работало на автомате, как вчера на складе: почистил зубы, сполоснул лицо, оделся. Женя спала в нашей спальне, дверь была прикрыта. Я не зашёл.
На кухне стояла вчерашняя кружка. Её, с остатками чая на дне. Я убрал, протёр стол. Зажигалка лежала там же, где я её оставил. Я взял её, сунул в карман и поехал на работу.
Тарас увидел меня и всё понял без слов. Он подошёл в подсобке, когда никого рядом не было.
— Подтвердилось?
Я кивнул.
— Ёлки, — он потёр затылок. — И что делать будешь?
— Не знаю.
— Бить будешь?
— Кого? Её? Его?
— Ну, мужика этого.
— Зачем? Она же не вещь, которую у меня украли. Она сама решила.
Тарас помолчал. Разлил чай из своего термоса на двоих. Мы сидели и пили, и молчали. Хороший мужик Тарас. Не полез с советами. Не стал говорить «я же предупреждал» или «все бабы одинаковые». Просто сидел рядом.
— Одно скажу, — он поставил кружку. — Не решай сегодня. И завтра не решай. Подожди неделю. Когда вот этот шум в голове утихнет.
На этот раз его совет показался мне правильным.
Неделю мы с Женей жили как соседи. Вежливые, аккуратные, обходящие друг друга по дуге. Глеб вернулся от бабушки, и при нём мы улыбались, разговаривали, передавали соль за ужином. Но когда он засыпал, стены между нами вставали. Я уходил в его комнату, она оставалась в спальне. Утром мы пересекались на кухне и обменивались фразами про хлеб, молоко, кто забирает из садика.
На четвёртый день я не выдержал. Позвонил Олегу.
— Подтвердилось, — сказал я.
Он выдохнул в трубку.
— Ты как?
— Как робот.
— Приезжай ко мне. Полина у матери, я один.
Я поехал. Олег жил через два района, в такой же панельке, только однокомнатной. Открыл дверь, молча обнял. Мы сели на кухне, он достал из холодильника початую бутылку водки и банку солёных огурцов.
— Рассказывай.
Я рассказал всё. Про зажигалку, про спортзал, про разговор. Про то, что она не плакала. Про имя. Артём. Про «это мой выбор».
Олег слушал, подпирая щёку кулаком. Потом налил, мы выпили.
— И что она хочет? — спросил он.
— Не знаю. Я не спрашивал.
— Как не спрашивал?
— Вот так. Я спросил, она ответила. Я ушёл спать. С тех пор мы про это не говорили.
— Костя, — Олег наклонился вперёд. — Ты слышишь себя? Твоя жена тебе изменяет четыре месяца, ты узнал, и вы это не обсуждаете? Вы что, в войну играете?
— А что обсуждать? Она сказала «да». Всё.
— Не всё. Ты должен решить. Или она уходит, или ты уходишь, или вы это как-то... Не знаю. Но так жить нельзя. Глеб маленький, он чувствует.
Я знал, что он прав. Глеб последние дни стал тихим. Не бегал с мечом, не кричал, что он рыцарь. Садился рядом со мной и молча рисовал. Однажды спросил:
— Пап, ты грустный?
— Нет, сынок. Просто устал.
— А почему ты в моей комнате спишь?
— Потому что у тебя звёздочки на потолке. Мне нравится.
Он улыбнулся. Поверил. Дети верят. Пока верят.
— Олег, — сказал я. — Я не могу просто встать и уйти. Квартира оформлена на нас двоих. Ипотеку мы платим вместе. Глеб... Глебу нужен отец дома, а не по выходным в «Макдоналдсе».
— Тогда пусть она уходит.
— Куда? К этому Артёму?
— А тебе какая разница куда?
Мне не было разницы. И одновременно была. Я ненавидел это чувство. Как будто тебя разрезали пополам, и одна половина хочет выкинуть её вещи с балкона, а вторая помнит, как она плакала в роддоме от счастья, когда ей положили Глеба на живот.
— Поговори с ней, — сказал Олег. — Нормально. Не на бегу. Сядьте и решите. Как взрослые.
Я поехал домой. Было поздно, Глеб уже спал. Женя сидела в кухне и пила чай. Увидела меня, поставила кружку.
— Ты пил?
— Немного. У Олега.
— Олег знает?
— Да.
Она сжала губы. Опустила глаза.
— Ты всем рассказал?
— Тарасу и Олегу. Всё.
— Зачем?
Я сел напротив. Посмотрел на неё.
— А что мне делать, Женя? Молчать? Ходить и делать вид? Ты четыре месяца молчала, и как, стало легче?
Она вздрогнула. Вот теперь я попал. Что-то в моих словах её задело, как будто я случайно нажал на кнопку, о которой сам не знал.
— Ты думаешь, мне было легко? — голос тихий, сдавленный.
— Я думаю, ты выбрала. Сама сказала.
— Я не выбирала!
— Четыре месяца, Женя. Это не случайность. Не ошибка. Не «один раз оступилась». Это решения. Каждый день, сто двадцать дней. Каждый раз, когда ты говорила, что идёшь в спортзал. Каждый раз, когда меняла пароль. Каждый раз, когда ложилась рядом.
Она молчала. Потом закрыла лицо руками.
— Я не знаю, как это объяснить.
— А ты попробуй.
Она подняла голову. Глаза мокрые, красные.
— Ты помнишь, когда ты последний раз меня спросил, как у меня дела? Не «что на ужин», не «кто забирает Глеба». А просто: как ты, Женя? Что у тебя? Ты помнишь?
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это не оправдание.
— Я не оправдываюсь! Ты спросил, я отвечаю. Ты приходишь, ешь, ложишься, встаёшь, уходишь. Ты рядом и тебя нет. Три года. С тех пор как ипотеку взяли, ты как будто выключился. Ты работаешь, платишь, приходишь. Ты хороший отец. Ты хороший муж. Но тебя нет. Понимаешь?
Внутри что-то горячее поднялось, как кипяток по трубе. Хороший муж, которого нет. Хороший отец, который платит. А она, значит, одинокая, непонятая, и поэтому... Я сжал кулаки под столом. Костяшки побелели.
— И вместо того чтобы мне сказать, ты пошла к первому встречному?
— Он не первый встречный.
— Мне плевать, кто он!
Голос сорвался. Я это почувствовал: как натянутая верёвка лопнула. Я не кричал на неё ни разу за восемь лет. Ни разу. Женя отшатнулась.
Тишина. Капал кран. Я встал, подошёл к раковине, выключил воду. Постоял, упираясь руками в край мойки. Чугунная, холодная. Успокоился. Нет, не успокоился. Просто загнал обратно.
— Я виноват, — сказал я, не оборачиваясь. — В том, что отдалился. Принимаю. Но ты... Ты даже не попыталась. Ни разу не сказала: Костя, мне плохо. Костя, я одна. Ни слова. Ты просто ушла.
— Потому что ты бы не услышал!
— Откуда ты знаешь?! — я обернулся. — Ты даже не попробовала! Ты решила за нас обоих! За меня, за себя, за Глеба!
Она плакала. Беззвучно, закусив губу. Слёзы текли, и она не вытирала их.
— Я хочу понять одну вещь, — я сел обратно. — Ты собираешься продолжать?
— Что?
— С ним. Ты собираешься продолжать?
Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как она мнёт в пальцах край полотенца, которое лежало на столе.
— Я не знаю.
— Не знаешь.
— Не знаю.
Я кивнул. Встал.
— Когда узнаешь, скажи.
Ушёл в детскую. Лёг. Звёздочки на потолке уже почти не светились, заряд кончился, надо было днём подержать их под лампой. Я лежал и думал о том, что она сказала. «Тебя нет. Три года.» И я не мог сказать, что она врёт. Потому что она не врала.
Но это ни черта не меняло.
На следующий день, в субботу, я забрал Глеба и поехал к матери. Мне нужен был кто-то, кто не будет жалеть и не будет подталкивать. Мать, она такая. Скажет как есть, даже если это больно.
Глеб убежал в комнату, где мать хранила старые игрушки, ещё мои, детские. Я сел на кухне. Мать поставила чайник, достала варенье, которое варила летом, крыжовниковое.
— Что? — она посмотрела на меня.
— Женя мне изменяет.
Мать села. Медленно. Поправила очки, которые сползли на кончик носа.
— Давно?
— С октября.
— Ты узнал или она сказала?
— Я подловил. Она призналась.
Мать помолчала. Налила чай. Пододвинула мне чашку.
— Я тебе кое-что скажу, Костя. Не знаю, хочешь ты это слышать или нет. Но скажу.
— Говори.
— Я видела это. Давно.
Я поставил чашку.
— Что значит «видела»?
— Месяц назад, в начале февраля. Я ехала с рынка, на маршрутке, через центр. Остановка у торгового центра. И я увидела Женю. Она выходила из кафе. Не одна.
Сердце остановилось. Или мне так показалось.
— Мужчина. Молодой, высокий. Они... — мать запнулась. — Они не целовались. Но он держал её за руку. И она смеялась. Знаешь, так, как раньше с тобой смеялась. Я не стала тебе говорить.
— Почему?
— Потому что я надеялась, что ошиблась. Что это подруга, коллега, кто-то. Что я старая дура и мне показалось. А потом увидела, как ты на двадцать третье сидишь за столом, и глаза у тебя... — она махнула рукой. — Я поняла, что не показалось.
Я сидел и смотрел на варенье в розетке. Густое, зелёное, с мелкими ягодами. Мать варила его каждый июль, с тех пор как я себя помню. Каждый год одинаковое.
— Мам, что мне делать?
— А ты сам как думаешь?
— Не знаю. Олег говорит, пусть уходит. Тарас говорит, подожди. Женя говорит, я три года был как мебель. И я... я не знаю, кто прав.
Мать потянулась через стол, взяла мою руку. Её пальцы были сухие, тёплые, шершавые от вечной стирки.
— Прав тот, кто знает, чего хочет. Ты знаешь?
— Я хочу, чтобы этого не было.
— Но оно есть.
— Есть.
Она сжала мою руку.
— Тогда реши не что делать с ней. Реши, что делать с собой. Кто ты без неё? Сможешь?
Я не ответил. Из комнаты прибежал Глеб с моей старой машинкой, красной, с отломанным колесом. Я играл ею в пять лет.
— Пап, а это твоя была?
— Моя.
— А почему колесо сломано?
— Потому что я на ней слишком быстро ездил.
Он засмеялся и убежал обратно. Я смотрел ему вслед и думал: вот что на кону. Не квартира. Не ипотека. Этот человек, маленький, с моими глазами и её ямочками на щеках. Если мы разойдёмся, я буду видеть его два раза в неделю. Или раз. Или через раз. И он будет расти без меня, а рядом с ним будет кто-то другой. Артём. Или ещё кто-нибудь. И он будет называть его как? Дядя Артём? А потом, может, просто Артём. А потом...
Я стиснул зубы так, что заныла челюсть.
— Мам, можешь Глеба у себя оставить на ночь?
— Могу. Поезжай.
Я вернулся домой около четырёх. Женя была в квартире. Сидела в спальне на кровати, держала в руках телефон. Когда я вошёл, она быстро убрала его.
— Глеб у мамы, — сказал я. — Нам надо поговорить. Нормально. Без крика.
Она кивнула.
Мы сели на кухне. Я заварил чай. Два пакетика, две кружки. Как раньше. Как сотни раз до этого. Только раньше между нами стоял сахар, а теперь зажигалка.
— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал я. — И прошу ответить честно. Без «не знаю». Чётко.
— Хорошо.
— Ты хочешь быть со мной?
Она обхватила кружку обеими руками. Пар поднимался и таял.
— Я... хочу. Но не так, как было.
— А как?
— Я хочу, чтобы ты был рядом. Не рядом в квартире. Рядом со мной. Чтобы ты видел меня. Не кухню, не ужин, не чистые рубашки. Меня.
— И для этого нужно было уйти к другому?
— Нет. Нет, Костя, не нужно было. Я знаю. Это... ошибка. Большая.
— Ошибка, — повторил я. — Четыре месяца ошибки.
— Да.
— Ты закончила с ним?
Пауза. Длинная. Такая длинная, что я успел сосчитать капли из крана. Четыре.
— Я скажу ему сегодня.
— Не «скажу ему». Ты уже закончила или нет?
— Я... вчера написала ему, что нам нужно остановиться.
— Написала. Не сказала. Не встретилась. Написала сообщение.
— Костя, я сделаю это, как ты скажешь. Позвоню при тебе. Встречусь при тебе. Как хочешь.
Я отодвинул кружку. Чай был слишком горячий, я не мог пить.
— Ты понимаешь, что доверие не возвращается? Что я теперь каждый раз, когда ты задержишься на полчаса, буду думать. Каждый раз, когда ты возьмёшь телефон и улыбнёшься. Каждый раз, когда от тебя будет пахнуть не так. Ты понимаешь, в чём ты живёшь?
Она кивнула. Тихо.
— Я не могу это починить за один разговор. Я знаю.
— Ты не можешь это починить вообще, Женя. Это не кран, который капает. Это... это фундамент. И ты по нему ломом прошлась.
Она опустила голову. Слеза упала на стол. Одна. Она вытерла её пальцем.
И тут зазвонил её телефон. Она вздрогнула. Достала из кармана. Посмотрела на экран. И я увидел, как её лицо окаменело.
— Кто? — спросил я.
— Он.
— Ответь.
— Что?
— Ответь. При мне. Сейчас.
Она посмотрела на меня. Секунду, две. Потом нажала кнопку. Включила громкую связь. Положила телефон на стол.
— Алло? — мужской голос. Низкий, спокойный. — Жень, ты дома?
Я молчал. Она молчала. Голос в телефоне ждал.
— Жень?
— Артём, — она говорила тихо, но твёрдо. — Мой муж рядом. Ты на громкой.
Пауза. Длинная.
— Понял, — голос не изменился. Ни волнения, ни страха. — И что?
— Всё, — сказала она. — Между нами всё. Не звони больше.
Ещё пауза.
— Ты уверена?
Женя посмотрела на меня. Я смотрел на неё. Не кивал, не подталкивал. Ждал.
— Уверена.
— Ладно, — сказал голос. И повесил трубку.
Тишина. Телефон лежал на столе экраном вверх. На экране надпись: «Вызов завершён. 0:47».
Я взял зажигалку. Покрутил в пальцах. Поднёс к лицу. Тот самый запах, табак и чужой одеколон, за три недели почти выветрился, но я всё равно знал, что он там.
— Это его? — спросил я.
Женя кивнула.
Я встал, подошёл к окну, открыл форточку. Холодный воздух ударил в лицо. Март, а холодно, будто зима не собирается уходить. Я размахнулся и выбросил зажигалку. Она мелькнула в свете фонаря и исчезла в темноте.
Женя за спиной всхлипнула. Один раз. Тихо.
Я стоял у окна и дышал. Воздух был колючий, пах мокрым снегом и выхлопами от дороги внизу. Я думал. Нет, я пытался думать, но мысли не складывались, разлетались, как те снежинки за окном.
Олег сказал: пусть уходит. Мать сказала: реши, кто ты без неё. Тарас сказал: подожди. Женя сказала: я хочу, чтобы ты был рядом. Голос из телефона сказал: «Ладно». Как будто ему всё равно. Как будто четыре месяца чужой жены, чужого ребёнка, чужой жизни ничего не стоят.
— Костя, — Женя позвала тихо. — Закрой окно. Холодно.
Я закрыл. Сел на подоконник. Батарея грела спину.
— Я тебе расскажу кое-что, — сказал я. — Мать видела тебя. Месяц назад. Возле торгового центра. С ним.
У Жени округлились глаза.
— Зинаида Павловна?
— Да. Из маршрутки. Видела, как он держал тебя за руку.
— Она... она тебе сказала?
— Сегодня. Месяц молчала. Надеялась, что ошиблась.
Женя прижала ладони к вискам. Закачалась на стуле, чуть-чуть, вперёд-назад.
— Боже. Костя, мне так стыдно.
— Стыдно.
— Да.
— Стыдно, что изменяла, или стыдно, что свекровь видела?
Удар. Я знал, что бью больно. И ударил. Она заслуживала. Или нет. Или я просто хотел, чтобы ей было так же плохо, как мне.
Она встала. Вышла из кухни. Я слышал, как хлопнула дверь в ванную. Потом воду. Долго.
Я сидел на подоконнике и ждал.
Она вернулась через пятнадцать минут. Умытая, глаза красные, но сухие. Села на своё место.
— Спрашивай, — сказала она. — Всё, что хочешь. Я отвечу.
И я спросил. Не про него. Не про детали. Мне было всё равно, где, сколько раз и как. Я спросил другое.
— Когда ты перестала быть со мной?
Она задумалась. Не играла, не тянула время. Реально думала.
— Два года назад. Когда ты перестал замечать.
— Что замечать?
— Всё. Что я покрасила волосы. Что я похудела. Что я плакала перед сном. Что я перестала смеяться дома. Что я стала уходить гулять одна по вечерам, а ты даже не спрашивал куда.
Я открыл рот, чтобы возразить. И закрыл. Потому что она была права. Я не замечал. Не потому, что мне было плевать. А потому, что я был в своей колее: работа, ипотека, Глеб, усталость, сон. Повторить. Я сам себя выключил. Не со зла. От перегруза. И она осталась одна рядом со мной.
Но это не оправдание. Нет. Это объяснение. А оправдания нет.
— Женя, — сказал я. — Я слышу тебя. И я... виноват в том, что отдалился. Но ты могла сказать. Ты могла кричать, скандалить, ставить ультиматум. Ты могла уйти, в конце концов. Но ты выбрала врать. Каждый день. И это я не могу...
Не закончил. Горло перехватило.
Мы сидели долго. Чай остыл. За окном стемнело окончательно, кухню заливал только свет от фонаря и лампочка над плитой, которую никто не выключил. Тени лежали длинные и кривые.
— Что нам делать? — спросила она.
— Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Неделю. Месяц. Не знаю.
— Ты хочешь, чтобы я уехала?
— Нет. Глебу нужна мать. Оставайся. Я... подумаю.
Она кивнула. Встала. Подошла ко мне. Протянула руку, будто хотела коснуться плеча. Остановилась. Опустила руку.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи.
Она ушла. Я остался. Достал телефон и набрал матери. Трубку она взяла сразу, будто ждала.
— Мам, Глеб спит?
— Спит. Давно уже. Ты как?
— Разговаривали.
— И что?
— Она призналась. Полностью. При мне позвонила ему, сказала, что всё.
Мать помолчала.
— Ты ей веришь?
— Не знаю.
— Это правильно, — сказала она. — Не торопись верить. Но и не торопись рубить. Глебу нужен отец рядом.
— Я знаю, мам.
— Ложись спи. Утро вечера мудренее, как отец говорил.
Я положил трубку. Отец. Он никогда не изменял матери, насколько я знал. Или изменял, а я не знал. Кто вообще может быть уверен в чужих отношениях? В своих-то не получается.
Ночью я опять не спал. Лежал на Глебовом диванчике, ноги свисали, потолок со звёздочками еле светился. Я думал про два года. Два года я жил рядом с женщиной, которая меня звала, а я не слышал. Не оправдываю её. Нет. Но два года. Это долго.
Прошло десять дней. Середина марта, снег начал сдавать, по утрам лужи блестели тонким льдом, а к обеду раскисали. Я продолжал спать в детской. Женя продолжала готовить ужин. Глеб продолжал рисовать молча.
За эти десять дней случилось три вещи.
Первая. Я поехал к тому торговому центру, возле которого мать видела Женю. Не знаю зачем. Просто поехал. Стоял у входа в кафе и смотрел на дверь. Обычное кафе, «Берёзка», зелёная вывеска, запотевшие окна. Мимо шли люди, кто-то толкнул меня плечом, буркнул «извините». Я постоял минут десять и уехал. Ничего не нашёл. Ничего не искал.
Вторая. Женя оставила телефон на столе. Экраном вверх. Без пароля. Я увидел это утром, она была в душе. Телефон лежал, и экран был разблокирован. Я мог взять и посмотреть. Проверить переписку, звонки, фотографии. Я мог узнать всё. Я стоял и смотрел на этот телефон, и руки чесались, и я понимал, что если возьму, то уже не смогу вернуть обратно. Не телефон. Себя.
Я не взял. Повернулся и вышел из кухни.
Третья. Глеб нарисовал рисунок в садике. Воспитательница показала мне, когда я забирал. Дом, три человечка. Мама, папа, я, пояснил Глеб. Только папа стоял отдельно, на другой стороне листа, а мама и Глеб вместе, под деревом.
— Пап, а ты где? — спросил он.
— А я на работе, — сказал я.
— А, — он кивнул. — Ты всегда на работе.
Я спрятал рисунок в бардачок и долго сидел в машине перед домом, прежде чем подняться.
В пятницу вечером Женя подошла ко мне. Глеб уже спал. Она стояла в дверях детской и смотрела, как я читаю на диване.
— Костя. Можно?
Я отложил книгу.
— Я должна тебе кое-что рассказать, — она присела на край Глебовой кровати. — Ты не всё знаешь.
Внутри всё сжалось. Что ещё?
— Артём, — она сглотнула. — Он не пациент. То есть он приходил как пациент, но... Это Полинин брат.
Я не сразу понял. Полина, жена Олега. Полинин брат. Этот Артём, который четыре месяца спал с моей женой, брат жены моего двоюродного брата.
— Олег знает?
— Я не знаю. Я не уверена. Но Полина... Полина знала. С самого начала.
Воздух кончился. Как будто кто-то откачал его из комнаты. Я сидел и смотрел на Женю, и мне казалось, что стены поплыли.
— Повтори, — сказал я.
— Полина познакомила нас. На дне рождения у неё, в октябре. Ты не пошёл, помнишь? Сказал, что устал после смены.
Я помнил. Женя пошла одна. Вернулась поздно, весёлая. Я уже спал. Октябрь.
— Полина сказала, что её брат недавно развёлся. Что ему тяжело. Попросила меня с ним поговорить, поддержать. Мы обменялись номерами. Просто так. А потом...
— Полина знала, — повторил я тупо.
— Да.
— Жена моего брата знала, что ты мне изменяешь. И молчала.
— Костя...
— И Олег? Олег, когда я ему всё рассказал, он знал, что это Полинин брат?
— Нет. Нет, я думаю, нет. Я не говорила имени. Ты не говорил ему имя?
Я вспоминал. Я назвал Олегу имя? Артём. Вроде бы... нет. Я сказал просто «мужик из клиники». Или сказал? Голова гудела.
— Полина, — я встал. Ноги были ватные. — Полина, которая сидела с нами за столом двадцать третьего февраля. Пила клюквенную настойку моей матери. Улыбалась. Знала всё и молчала.
— Костя, не звони ей сейчас. Пожалуйста.
— Не указывай мне!
Второй раз за три недели я повысил голос. Глеб за стенкой заворочался. Мы оба замерли.
Я тихо вышел из комнаты. На кухню. Открыл тот ящик, где лежала зажигалка. Зажигалки не было, я выбросил. Но под квитанциями лежало кое-что другое. Открытка. С дня рождения Полины, октябрьского. Женя принесла тогда их совместное фото: Женя, Полина и ещё несколько женщин. Они стояли в кафе, бокалы в руках. И на краю кадра, правым плечом в объектив, стоял мужчина. Высокий. Я тогда не обратил внимания. Теперь посмотрел.
Вот он, Артём. Полинин брат. На фотографии с того самого вечера, когда всё началось. Эта открытка лежала в моём ящике три с лишним месяца, и я ни разу не присмотрелся.
Женя вошла на кухню. Увидела фотографию у меня в руках.
— Это он? — я показал на мужчину с краю.
— Да.
Я положил фотографию на стол. Рядом с тем местом, где раньше лежала зажигалка. Два предмета из одной истории. Один я выбросил. Второй всё ещё здесь.
— Зачем ты мне это сейчас рассказала? — спросил я. — Про Полину? Могла и дальше молчать.
— Потому что ты сказал: ни одного «не знаю». И я подумала... если уж честно, то до конца.
— До конца, — повторил я. — А есть ещё что-то, чего я не знаю? Ещё кто-то из моих знакомых в курсе? Может, Тарас? Может, мать?
— Нет. Только Полина.
Я стоял и держал эту фотографию, и смотрел на улыбающуюся Женю на снимке, на бокал в её руке, на мужское плечо в углу кадра. И думал о том, что весь этот месяц, пока я мучился, пока не спал, пока ходил как варёный, Полина, милая Полина, которая обсуждала ремонт в ванной и подкладывала мне холодец, знала. Всё знала. И смотрела мне в глаза.
Я достал телефон.
— Не надо, — Женя шагнула ко мне.
Я набрал Олега.
— Алло?
— Олег. Ты знаешь, кто такой Артём?
— Какой Артём?
— Тот, с которым Женя. Ты знаешь, кто он?
Молчание. Долгое. Потом:
— Погоди. Артём?
— Брат твоей жены.
Тишина. Слышно было, как в трубке что-то щёлкнуло, будто Олег прикрыл микрофон рукой. Потом глухо, сдавленно:
— Ты... ты серьёзно?
— Спроси Полину.
Он отключился.
Я положил телефон на стол. Рядом с фотографией.
— Костя, — Женя стояла у дверного косяка, прижав ладони к груди. — Я не хотела, чтобы между вами с Олегом...
— Не надо, — сказал я. — Просто не надо.
Я сел. Кухня была тесная, стены давили, лампочка над плитой гудела. Я слышал своё дыхание. Тяжёлое и частое, как после бега.
Вот оно. Вот что я не знал. Не просто измена. Не просто ложь. А круг. Замкнутый круг людей, которые знали и молчали. Полина. Может, кто-то ещё. Может, на том дне рождения все видели, как этот Артём смотрит на мою жену, и все промолчали. А я не пошёл, потому что устал после смены.
Потому что я всегда уставал. Потому что я всегда был на работе. На другой стороне рисунка.
Телефон загудел. Олег. Я не взял. Загудел снова. Снова не взял. Пришло сообщение: «Костя, я не знал. Клянусь. Поговори со мной».
Я выключил телефон.
— Ложись спать, — сказал я Жене. — Завтра суббота. Завтра решим.
Она ушла. Тихо, бесшумно. Как тень.
Я просидел на кухне до рассвета. Снова. Смотрел, как темнота за окном медленно серела, как фонарь выключился, как первые машины поехали по дороге внизу. Пили чай. Нет, не пили. Я ставил чайник, наливал, забывал, чай остывал, я выливал, наливал снова. Четыре раза.
Утром я принял душ, побрился и поехал к матери. Забрал Глеба. Он бросился мне на шею.
— Пап, а мы в парк поедем?
— Поедем.
Мы поехали в парк. Грязный, мартовский, с остатками снега в тени и мокрыми скамейками. Глеб носился по площадке, лез на горку, прыгал в лужи. Ботинки промокли за минуту. Мне было всё равно.
Я сидел на скамейке и смотрел на него. На то, как он бежит, раскинув руки. Как оборачивается, проверяя, что я смотрю. Как кричит: «Пап, видел?!» после каждого прыжка.
— Видел, сынок. Видел.
Телефон вибрировал в кармане. Олег. Женя. Олег. Неизвестный номер. Олег. Я не отвечал.
Потом пришла одна эсэмэска. С неизвестного номера. «Костя, это Артём. Мне нужно сказать тебе кое-что. Это важно. Про Женю. Не про нас. Про неё.»
Я перечитал три раза. Посмотрел на Глеба. Он ковырял палкой лёд в луже, сосредоточенный и серьёзный.
Я убрал телефон. Потом достал. Потом убрал.
Потом написал: «Говори».
Ответ пришёл через минуту: «Не по телефону. Кафе "Берёзка", центр. Завтра в два. Приди один.»
Я сидел на мокрой скамейке, и мартовский ветер забирался за воротник, и Глеб кричал «пап, смотри!», и я смотрел, а видел буквы на экране, и то кафе с зелёной вывеской, куда мать видела Женю из маршрутки, и мне казалось, что эта история, которая началась с зажигалки в кармане пальто, ещё далеко не закончилась.
Воскресенье. Два часа дня. «Берёзка».
Я пришёл на пятнадцать минут раньше. Сел у окна. Заказал чай, чёрный, без сахара. Официантка принесла, улыбнулась. Молодая, в фартуке с вышитыми листочками. Кафе было полупустое, пахло выпечкой и кофе, из колонок негромко играло радио.
Артём вошёл ровно в два. Я узнал его по фотографии. Высокий, худощавый, чуть сутулый. Лет тридцать, может тридцать два. Куртка, свитер, джинсы. Обычный. Я не знаю, чего ожидал. Может, что он будет красивее меня, увереннее, ярче. Может, что у него будет что-то такое, чего нет у меня. А он был обычный. И это было хуже всего.
Он сел напротив. Посмотрел на меня. Глаза серые, усталые.
— Спасибо, что пришёл, — сказал он.
— Не благодари. Говори, зачем звал.
Он помолчал. Заказал кофе. Подождал, пока принесут. Отпил.
— Я не собираюсь оправдываться. И не буду просить прощения. Ты мне его не дашь, и правильно.
— Тогда зачем я здесь?
— Потому что ты должен кое-что знать. Про Женю. Про то, чего она тебе не скажет.
Я ждал.
— В ноябре, — он крутил чашку в руках. — Она приходила ко мне. Не из-за того, о чём ты думаешь. То есть... да, было. Но не только. Она приходила и плакала. Каждый раз. Садилась на диван и плакала. По полчаса.
— О чём?
— О тебе.
Я не ожидал. Мышцы лица свело, как от холода.
— Она говорила, что любит тебя. Что не может без тебя. Что не понимает, как до этого дошло. Она говорила, что ты лучший отец, какого она видела. Что ты честный и надёжный и что она не заслуживает тебя.
— И ты слушал это. И продолжал.
— Да. Потому что я... я был ей нужен. Не как мужчина. Как кто-то, кто слушает. Она не могла говорить это тебе. Не могла говорить подругам. Не могла говорить Полине, потому что Полина сама всё это затеяла. А мне могла.
— Благородно, — сказал я.
— Нет. Не благородно. Подло. Я знаю. Но ты спросил, и я отвечаю.
Я смотрел на него. На его серые глаза, на чашку в руках, на палец, которым он водил по краю. Обычный мужик. Не злодей, не хищник, не подонок из кино. Просто мужик, который оказался рядом, когда меня не было.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что она вернётся к тебе. Она уже вернулась. Но ты этого не видишь. Ты видишь измену. И правильно. Но за изменой есть кое-что ещё. Она тебя не бросила. Она потерялась. И нашла не того.
Я молчал. Чай остыл. Радио играло что-то из девяностых, смутно знакомое.
— Это всё? — спросил я.
— Ещё одно. Полина. Она не просто знала. Она подталкивала. С самого начала. Ей казалось, что это... ну, что это нормально. Что у каждой женщины должен быть «свой мир». Она давала советы, покрывала, организовывала. Я это говорю не для того, чтобы снять с себя вину. Я виноват. Но Полина... она не друг твоей семье.
Я встал. Положил на стол двести рублей за чай.
— Я не буду тебе руку жать, — сказал я. — И спасибо говорить не буду. Но я услышал.
Он кивнул.
Я вышел. На улице было сыро и серо, и ветер дул в лицо, и я шёл к машине, и внутри у меня всё переворачивалось, как бельё в стиральной машине. Она плакала. У него. По полчаса. Обо мне. Она любит меня. Она потерялась.
Я сел в машину. Не завёл. Сидел, положив руки на руль, и смотрел, как дворник соседнего дома сгребает остатки снега на газон. Медленно, равнодушно, лопата скребла по асфальту.
Потом позвонил Олегу.
— Костя! — он схватил трубку с первого гудка. — Костя, я клянусь, я не знал. Полина мне вчера всё рассказала. Я... у нас тут был такой скандал, что стены тряслись. Я чуть не выставил её из дома.
— Олег.
— Она мне врала в лицо! Я её спрашивал про Женю, она говорила, что всё нормально, а сама...
— Олег.
— Что?
— Я только что разговаривал с Артёмом.
Пауза.
— Зачем?
— Он попросил о встрече. Рассказал кое-что. Про Полину. Про то, что она организовала всё это с самого начала. Познакомила, покрывала, подталкивала.
Олег молчал долго. Потом глухо:
— Я знаю. Она мне вчера... я не мог поверить. Моя жена. Подставила моего брата. Своими руками.
— Я еду домой, — сказал я. — Мне нужно поговорить с Женей.
— Костя, что ты решил?
— Приеду, узнаю.
Дома пахло блинами. Женя стояла у плиты, Глеб сидел за столом, вымазанный вареньем по уши. Мать привезла ещё банку, крыжовниковое.
— Пап! — Глеб подскочил. — Мама блины делает!
— Вижу.
Женя обернулась. Посмотрела на меня. В её глазах был вопрос. Я видел, как она держит лопатку и как побелели пальцы.
— Глеб, — сказал я. — Иди в комнату, доешь там. Осторожно, не урони.
— Ладно! — он схватил тарелку и убежал.
Женя выключила плиту. Стояла спиной, не поворачиваясь.
— Я был в «Берёзке», — сказал я. — С Артёмом.
Она повернулась. Лицо белое.
— Он... зачем?
— Он рассказал мне то, что ты не рассказала.
— Что именно?
— Что ты плакала. Каждый раз. У него. Обо мне.
У неё задрожал подбородок. Она прижала ладонь к губам.
— И про Полину, — добавил я. — Что это она свела. Она покрывала. Она решала за тебя.
— Она не решала за меня! — голос сорвался. — Я сама... это я сама, Костя. Никто меня не заставлял.
— Знаю. Но она помогала. Создавала условия. Прикрывала. Это Олегова жена, Женя. Она видела, как рушится наша семья, и подталкивала.
Женя закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Вот теперь она плакала. По-настоящему, с хрипом и всхлипами, как ребёнок. Я стоял и смотрел. И внутри что-то щёлкнуло. Как тот кран, который я три недели собирался починить. Что-то открылось, и полилось, и я не мог остановить.
Я не подошёл. Не обнял. Не мог.
— Сядь, — сказал я.
Она села. Я сел напротив. Как три недели назад. Два стула, стол, две кружки. Только вместо зажигалки между нами лежала фотография с дня рождения Полины. Я достал её из кармана, положил на стол.
— Видишь это? — я ткнул пальцем в мужское плечо на краю снимка. — Это лежало у нас в ящике с октября. У меня перед глазами. И я не видел. Так же, как не видел тебя два года. Ты права. Я выключился. Ушёл в свою работу, в свои коробки на складе, в свою усталость. И ты осталась одна.
Она слушала, не поднимая головы.
— Но, — я положил ладони на стол. — Ты тоже меня не видела. Ты видела мебель, пустое место, мужика, который приходит и уходит. А я был здесь. Каждый день. Каждую ночь. Я платил за эту квартиру, чинил этот кран, таскал Глеба на плечах. Я не умею говорить красивые слова. Я не умею спрашивать «как ты». Я криво устроен, Женя. Но я был здесь. И ты пошла плакать к другому.
Тишина. Часы на стене тикали. Глеб в комнате что-то напевал.
— Я не прощаю тебя, — сказал я. — Не сейчас. Может быть, не скоро. Может быть, никогда. Но я не ухожу.
Она подняла голову. Глаза красные, мокрые, распухшие.
— Не потому что простил. Потому что там, — я кивнул в сторону комнаты, откуда доносилось пение Глеба, — мой сын. И он нарисовал папу на другой стороне листа. Отдельно от всех. И я не хочу быть на другой стороне.
Я встал. Подошёл к мойке. Открыл кран. Набрал воды в ладони, плеснул в лицо. Холодная. Хорошо.
— С Полиной я общаться не буду, — сказал я, не оборачиваясь. — И тебе не советую. Олег пусть сам разбирается. Артёму скажешь, чтобы номер мой удалил. И свой ему больше не набирай. Это не просьба.
— Хорошо, — тихо.
— Я вернусь в спальню. Но мне нужно время. Не лезь. Не спрашивай каждый день, простил или нет. Я скажу. Когда будет что сказать.
— Хорошо.
Я вытер лицо полотенцем. Повесил на крючок. Повернулся.
Она сидела за столом, маленькая, со сбившимися волосами, с красными глазами, в старом домашнем свитере, который я подарил ей три года назад на Новый год. Свитер был ей велик, она закатывала рукава. И сейчас один рукав размотался и свисал с запястья.
Я подошёл. Взял её руку. Закатал рукав обратно. Молча. Аккуратно. Как всегда делал. Она смотрела на мои пальцы и не двигалась.
Потом я взял фотографию со стола. Ту самую, с дня рождения Полины. С мужским плечом на краю. Порвал пополам. Ещё раз. Ещё. Бросил в мусорное ведро.
Из комнаты прибежал Глеб.
— Пап, а давай рисовать!
— Давай.
— А что рисовать?
Я посмотрел на него. На его глаза, мои глаза. На ямочки на щеках, её ямочки.
— Нарисуй дом, — сказал я. — И нас троих. Всех вместе.
Он убежал за карандашами. Я слышал, как стучат его пятки по полу. Женя сидела за столом. Я стоял у мойки. Между нами было два шага. Или два года. Или вся жизнь.
Я сделал первый шаг. Сел рядом. Не напротив. Рядом. Не обнял. Не коснулся. Просто сел.
Кран капал. Я завтра его починю.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!