Я сидел в машине на парковке у «Берёзки», когда увидел её. Не сразу понял, что это Рита. Сначала зацепился взглядом за пальто, серое, с поясом, которое мы покупали вместе в ноябре, в торговом центре на Ленинградском. Потом узнал походку, эту её манеру чуть заваливать плечо вправо, будто несёт невидимую сумку. Она шла к входу в ресторан, и рядом с ней шёл мужчина, которого я никогда раньше не видел.
Рука сама потянулась к ключу зажигания, глушить мотор. Но я не заглушил. Просто сидел и смотрел, как он придержал ей дверь.
Тут надо сказать, зачем я вообще оказался на этой парковке. Я ехал с работы. Обычная среда, конец февраля, грязный снег по обочинам и темнота в полпятого. Я работаю инженером-наладчиком на насосной станции, смена до четырёх, но в тот день задержался, потому что Палыч, наш старший, попросил помочь с документами по проверке. Палыч, он вообще-то мужик нормальный, но с бумагами у него беда, он пишет так, будто левой рукой в перчатке. Ну вот, помог, вышел позже обычного.
Домой я обычно еду по Советской, мимо «Берёзки» не проезжаю. Но Советскую перекрыли, там трубу рвануло, и навигатор повёл через Садовую. И вот я стою на светофоре напротив этого ресторана. Недешёвый, кстати. Мы с Ритой там были один раз, на годовщину свадьбы, четыре года назад. Я тогда ещё подумал, что за стейк триста граммов такие деньги просить, совесть надо иметь.
И вот стою, жду зелёный, и вижу.
Я не стал звонить. Не стал выходить из машины. Сидел минуты три, может пять, глядя на закрытую дверь ресторана, в которую она вошла. Потом включил передачу и поехал домой.
Дома пахло вчерашним супом. Ванька, сын, сидел на кухне, делал уроки, грыз карандаш, хотя ему сто раз говорили, что карандаши не для того. Восемь лет, второй класс, задачки с яблоками и грушами.
— Пап, а если у Пети было двенадцать яблок, а он отдал четыре, у него сколько? — Восемь. — А мама сказала, что ты мне не должен подсказывать. — А мама где?
Ванька пожал плечами, не отрываясь от тетради.
— Сказала, что на работе задержится. Позвонила бабушке, бабушка приходила, потом ушла. Сказала, котлеты в холодильнике.
Я открыл холодильник. Котлеты были. В контейнере, накрытые крышкой. Рядом стояла кастрюля с супом и пакет молока. Всё как обычно. Всё аккуратно, по-Ритиному. Она всегда так, даже если торопится, всё равно всё уберёт, подпишет, закроет. Порядок для неё, ну, это как дыхание.
Я разогрел котлеты, покормил Ваньку, проверил его задачки. Восемь яблок, правильно. Потом он ушёл смотреть мультики, а я остался на кухне.
Телефон лежал на столе. Я открыл мессенджер. Последнее сообщение от Риты: «Задержусь на работе, котлеты в холодильнике, Ваньку покормит мама. Целую». Отправлено в 15:47. Нормальное сообщение. Обычное. Она так писала раз в неделю, когда задерживалась. Рита работала бухгалтером на мебельной фабрике, и у них конец месяца, это всегда аврал, я привык.
Но сейчас не конец месяца. Сейчас двадцать второе.
Я набрал её номер. Гудки. Один, два, три, четыре. Потом голосовая почта.
Набрал ещё раз. То же самое.
Написал: «Ты когда будешь?»
Прочитано. Через минуту ответ: «Часам к десяти, тут завал. Не жди, ложись».
Десять вечера. Я посмотрел на часы. Семь. Три часа. Ладно. Три часа в ресторане с незнакомым мужчиной, а мне пишет, что завал на работе.
Мне бы, наверное, надо было вскочить, поехать туда, ворваться, устроить сцену. Я видел, как в кино такое делают. Мужик узнаёт, летит, хватает за грудки. Но я не такой. Я вообще не из тех, кто кричит. Мне тридцать шесть лет, и за всю жизнь я повысил голос раз, может, десять. Я из тех, кто молчит, смотрит, запоминает. А потом, когда всё уже ясно, принимает решение. Тихо. Без фейерверков.
Ванька заснул в девять. Я почитал ему про какого-то робота, он любит такое, про роботов и космос. Подоткнул одеяло, выключил свет, вышел на кухню.
Без двадцати десять. Тишина. За окном фонарь качается, ветер. Капает кран, я собирался починить ещё в прошлые выходные, руки не дошли. Кап. Кап. Кап.
Я сел за стол, налил чаю. Пил, обжигаясь. Думал. Вернее, пытался не думать. Не получалось.
Вот что я знал точно: моя жена сказала, что она на работе. Моя жена была не на работе. Моя жена была в ресторане с мужчиной, и этот мужчина придержал ей дверь, и она вошла, и не оглянулась.
Вот чего я не знал: кто он. Зачем. И почему она соврала.
В десять она не пришла. В половину одиннадцатого тоже. В одиннадцать я написал: «Всё нормально?» Ответ через пять минут: «Да, скоро буду, прости». Скоро.
В полночь я лежал в темноте и слушал, как в коридоре тикают часы. Рита любила эти часы, они ей от бабушки достались, большие, настенные, с боем. Я их терпеть не мог, они били каждый час и будили Ваньку, когда он маленький был. Но Рита сказала, часы остаются, они память. Они и остались.
Часы пробили двенадцать. Двенадцать ударов в тишине пустой квартиры. Ну, не пустой. Ванька спал в соседней комнате. Но пустой.
Рита не вернулась.
Я не спал до трёх. Потом, видимо, отключился, потому что проснулся от будильника в шесть тридцать. Первое, что сделал, посмотрел на её сторону кровати. Нетронута. Подушка холодная.
Проверил телефон. Одно сообщение, пришло в два ночи: «Осталась у Зои, поздно было ехать. Утром буду».
Зоя. Её подруга. Они дружили с института, Зоя жила в соседнем районе, работала медсестрой в поликлинике. Маленькая, шумная, с вечно красными ногтями и привычкой говорить то, что думает, без фильтра. Рита часто к ней заходила, это правда. Но ночевать, за семь лет брака ни разу.
Я поднял Ваньку, сделал ему бутерброды, отвёл в школу. На улице было минус восемь, небо серое, низкое, как потолок в подвале. Ванька болтал про какого-то Матвея, который принёс в школу жука в банке, и жук сбежал, и девчонки визжали. Я кивал. Улыбался. Не слышал ни слова.
На работе я первый час сидел, как контуженный. Палыч подошёл, глянул на меня, хмыкнул.
— Рома, ты чего такой? Не заболел? — Нет. Не выспался. — А, ну это дело знакомое. Жена не давала спать?
Он хохотнул, хлопнул меня по плечу. Я попробовал улыбнуться. Получилось криво.
— Вроде того. — Ну ничего, до пенсии доживём, отоспимся.
Палыч ушёл. Я остался. Сидел перед монитором, смотрел на схему водоснабжения и не видел ни одной линии. Перед глазами стояло это: серое пальто, дверь ресторана, его рука на двери.
Кто он? Коллега? Нет, на фабрике у Риты мужиков, считай, нет, она сама рассказывала, бухгалтерия, отдел кадров, одни женщины. Директор, Геннадий Петрович, ему шестьдесят два, и он ходит с палочкой после инсульта. Старый друг? У Риты не было друзей-мужчин, я бы знал. Она не из тех, кто скрывает знакомства, она вообще человек открытый. Была. Или мне казалось.
В обед я вышел на улицу, сел в машину, достал телефон. Открыл контакты. Зоя. Палец завис над кнопкой вызова.
Позвонить Зое и спросить? Была ли у неё Рита? Если была, я параноик. Если не была, значит, Рита соврала дважды, и про работу, и про ночёвку. Но если я позвоню Зое, а Рита потом узнает, что я проверял... Она скажет: ты мне не доверяешь. И будет права. Или нет?
Я убрал телефон. Не позвонил.
Вечером Рита была дома. Когда я вошёл, на кухне жарилась картошка, Ванька рисовал за столом, а она стояла у плиты, в домашних штанах и моей старой футболке, с собранными в хвост волосами. Обычная. Своя. Как будто ничего.
— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Руки мой, сейчас есть будем. — Привет.
Я повесил куртку, разулся, пошёл в ванную. Мыл руки и смотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Немного помятое, глаза красные от недосыпа. Обычный мужик, тридцать шесть лет, инженер, муж, отец. Обычная жизнь.
За ужином разговаривали про Ванькину школу, про то, что кран опять капает, про то, что тёща звонила и зовёт в субботу на пироги.
— Как на работе? — спросил я. Голос нормальный. Ровный. — Ой, не спрашивай, — Рита махнула рукой, наколола на вилку картошку. — Конец квартала скоро, мы этот баланс по десять раз пересчитываем. Вчера вообще думала, до утра просижу. — Но не просидела. — Нет. К девяти закончили, но было уже поздно. Позвонила Зое, она рядом живёт, переночевала у неё.
Она говорила спокойно. Легко. Смотрела мне в глаза. Жевала картошку. Ничего не дрогнуло, ни бровь, ни уголок рта, ни голос. Если бы я не видел того, что видел, я бы ей поверил. Я верил ей семь лет.
— Понятно, — сказал я. — Надо бы кран починить в выходные. — Давно пора, он меня с ума сводит.
Ванька что-то рассказывал про рисунок, который он нарисовал. Ракету. С тремя окнами и трубой. Труба зачем-то дымила. Я сказал, что ракета классная, и это была единственная честная фраза за весь ужин.
После ужина, когда Ванька уснул, я сидел на кухне и листал свой телефон. Просто так. Ни за чем. Рита мыла посуду, потом вытерла руки, подошла, поцеловала меня в макушку.
— Я устала, лягу пораньше. Не сиди долго. — Угу.
Она ушла. Я слышал, как в спальне скрипнула кровать. Потом тишина.
Я сидел и думал. Мне нужно было с кем-то поговорить, но не с Ритой, не с Зоей, не с мамой, от мамы я вообще такое прятал бы до последнего, она бы Риту живьём съела. Мама Риту и так недолюбливала, считала, что та слишком самостоятельная. «У хорошей жены муж всегда в центре, а у тебя Рита сама себе центр», говорила она. Я не соглашался. Или делал вид.
Был один человек. Глеб. Мой друг с армии. Мы вместе служили в Пскове, потом он уехал в Москву, вернулся через пять лет, устроился на стройку прорабом. Глеб, он из тех людей, с которыми можно молчать. Сидеть рядом, пить пиво, не говорить ни слова, и это нормально. Но если скажешь, он выслушает. И ответит прямо, без обёрток.
Я написал ему: «Завтра после работы свободен?»
Ответ через минуту: «Свободен. Гараж?»
«Гараж».
На следующий день после смены я заехал за пивом и поехал к Глебу. У него гараж, настоящий, большой, кирпичный, с ямой и верстаком, и там всегда пахнет маслом и холодным железом. Он возился с чем-то под капотом своей «четвёрки», которую восстанавливал уже второй год, потому что не мог выбросить. «Батина машина, рука не поднимается», говорил он. Батя его умер три года назад.
Я поставил пакет с пивом на верстак, сел на табуретку. Глеб выпрямился, вытер руки ветошью. Посмотрел на меня. Ничего не спросил. Открыл бутылку, протянул мне, открыл себе.
Мы молчали минут пять. Я отпил. Пиво было холодное, горькое, с того самого привкуса, который бывает у дешёвого, но честного пива.
— Я вчера видел Риту в ресторане. С мужиком каким-то. А она сказала, что на работе.
Глеб не дёрнулся. Сделал глоток. Поставил бутылку.
— В каком ресторане? — «Берёзка», на Садовой. — Ты уверен, что это она была? — Пальто. Походка. Это она, Глеб. — Подошёл? — Нет. — Почему?
Я пожал плечами. И правда, почему?
— Не знаю. Испугался, наверное. Или не хотел знать. — А теперь хочешь?
Я не ответил сразу. За стеной гаража кто-то завёл двигатель, прогревал. Гулкий звук, потом ровный рокот.
— Она сказала, что ночевала у Зои. — А ты проверил? — Нет. — Рома.
Он произнёс моё имя так, как говорят «ну ты даёшь». Без осуждения, но с нажимом.
— Ты должен поговорить с ней. Прямо. Без намёков, без проверок, без этих... кружных путей. Сесть напротив и спросить: кто этот мужик и зачем ты врёшь. — А если у неё объяснение? — Какое? — Коллега, деловая встреча... — В «Берёзке» на Садовой? — Глеб усмехнулся. — Там средний чек такой, что за деловой ужин директора увольняют. Это не деловая встреча, Ром.
Он был прав, и мне от этого стало ещё хуже. Потому что я и сам знал, что не деловая. Но пока это знал только я, в голове, это было ещё не по-настоящему. А когда кто-то другой вслух сказал...
— Может, подождать? Посмотреть, повторится ли... — Подождать? — Глеб покачал головой. — Ты же себя сожрёшь. Ты уже второй день не спишь, я по роже вижу. Поговори. Чем раньше, тем лучше.
Я допил пиво. Смял банку. Бросил в ведро у двери, попал.
— Ладно. — Поговоришь? — Поговорю.
Но я не поговорил.
Не в тот вечер, не на следующий день, не через три дня. Я молчал и наблюдал. Как подводная лодка, которая идёт на глубине и слушает. Я стал замечать вещи, которых раньше не замечал, или не хотел замечать.
Например: Рита стала чаще принимать душ, когда приходила с работы. Раньше она переодевалась, и всё. Теперь, первым делом в ванную, минут на двадцать. Это было мелочью, может, просто устаёт. Но я запомнил.
Ещё: она стала убирать телефон экраном вниз. Раньше клала как попало, а теперь всегда, экраном вниз. И если я заходил на кухню, когда она переписывалась, она не прятала телефон, нет, это было бы слишком очевидно, она просто переключала на что-то другое. Погоду, новости. Я видел, как экран мелькал.
И третье. Она стала покупать новое бельё. Я обнаружил это случайно, когда загружал стиральную машину. Чёрное, кружевное, с бирками. Рита никогда не тратилась на такое. Она вообще была практичная в этом смысле, бельё для неё было, ну, бельё. Функция. А тут. Я повертел его в руках, положил обратно в корзину. Внутри что-то холодное и тяжёлое шевельнулось, как камень, который сдвинули со дна.
Прошла неделя. Рита вела себя обычно. Готовила, убирала, разговаривала с Ванькой, звонила матери, смеялась с Зоей по телефону. Со мной была ласковая, нормальная. Никакой отстранённости, никакого чувства вины в глазах, ничего такого, что показывают в кино, когда жена изменяет и мучается. Она не мучалась. Или прятала так глубоко, что я не мог найти.
И вот однажды я сделал то, чего делать не собирался.
Рита ушла на работу, Ванька в школе. Я был на выходном. Сидел дома один, пил кофе, смотрел в окно на двор, где дворник скрёб лопатой лёд. И руки сами потянулись к её тумбочке.
Я не рылся в чужих вещах. Никогда. За семь лет брака ни разу не открывал её сумку, не проверял телефон, не читал переписки. Это было для меня, ну, как черта. Не переступаешь, и всё.
Я переступил.
В тумбочке было обычное: крем для рук, книга какая-то, расчёска, упаковка таблеток от головной боли. Под книгой лежал конверт. Белый, без подписи. Незапечатанный.
Внутри была визитная карточка. Плотная, кремовая бумага, золотые буквы. «Тарасов Олег Викторович. Адвокат. Семейное право». Телефон. Адрес офиса. И на обратной стороне, от руки, синей ручкой: «Документы готовы. Позвони, когда решишь».
Я перечитал три раза. Документы готовы. Позвони, когда решишь.
Какие документы? Решит что?
Конверт лёг обратно под книгу. Я закрыл тумбочку. Сел на край кровати. Часы в коридоре тикали, мерно, тупо, как метроном к чему-то, что я ещё не мог услышать.
Жена ходит в ресторан с незнакомцем. Жена врёт, что на работе. Жена не ночует дома. В тумбочке у жены визитка адвоката по семейному праву и записка «документы готовы».
И тут до меня дошло. Медленно, как вода, которая поднимается в подвале. Сначала по щиколотку, потом по колено.
Рита собралась уходить. И не просто уходить. Она уже всё подготовила
Я просидел на краю кровати, наверное, минут двадцать. Может, больше. Не знаю. Время стало каким-то ватным, как будто кто-то замотал часы в полотенце.
Документы готовы. Позвони, когда решишь.
Эта фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Я пытался подставить хоть какое-то безобидное объяснение. Может, она помогает кому-то? Может, это для Зои, у Зои же был муж-алкоголик, от которого она ушла лет пять назад? Но визитка лежала в Ритиной тумбочке. Под Ритиной книгой. И записка была адресована Рите. «Позвони, когда решишь». Не «когда Зоя решит».
Я встал, прошёл на кухню, включил чайник. Руки действовали отдельно от головы. Достал кружку, бросил пакетик чая, залил кипятком. Обжёг палец. Не почувствовал. Сел за стол, уставился в кружку, как там чаинки кружатся, мелкие, бурые, суетливые.
Квартира. Вот о чём я думал. Квартира была Ритина. Её бабушка оставила, та самая, от которой часы. Двушка на четвёртом этаже, кирпичный дом, рядом школа и магазин, район хороший. Мы въехали сюда после свадьбы. Я вложил в ремонт всё, что у меня было, триста тысяч тогда, это были все мои накопления за четыре года работы. Поменял трубы, батареи, проводку, полы перестелил, кухню сделал. Своими руками, два месяца каждый вечер после смены. Рита тогда смеялась, говорила: «Рома, ты не инженер, ты строитель от бога». А я отвечал: «Для тебя, Рит, хоть дворец».
Но квартира была оформлена на неё. Наследство. И если она подала на развод... Если этот адвокат готовит документы... Я остаюсь без квартиры, без семьи, без Ваньки.
Ванька. Я поставил кружку на стол. Чай плеснул через край, потёк по клеёнке. Ванька. Мне стало трудно дышать. Не в переносном смысле, физически, как будто грудную клетку сжали тисками. Я его в роддоме первый на руки взял, Рите плохо было после родов, давление скакнуло, и мне его вынесли в коридор. Маленький, красный, орущий. Три двести. Я держал его и боялся шевельнуться, потому что казалось, он хрупкий, как ёлочная игрушка. А он вцепился мне в палец и замолчал.
Восемь лет. Каждое утро я делаю ему бутерброды. Каждый вечер проверяю уроки. По субботам мы ходим на каток или в парк, или просто гуляем по району, и он рассказывает мне такое, от чего я то смеюсь, то не знаю, что ответить. «Пап, а правда, что земля крутится? А почему мы тогда не падаем? А если она остановится, мы улетим?» Я объясняю как могу. Иногда вру, потому что не знаю ответа.
И вот теперь мне может остаться от этого что? Каждое второе воскресенье? Телефонные звонки?
Я убрал лужу чая со стола. Выбросил салфетку. Посмотрел в окно. Дворник ушёл, двор был пустой, серый, с покосившимися качелями, на которых летом Ванька качается до темноты.
Надо было что-то делать. Глеб сказал, поговори. Я не поговорил. Зато залез в тумбочку. И нашёл то, что нашёл. Вопрос был: что дальше?
Вариант первый, спросить Риту в лоб. «Кто такой Тарасов Олег Викторович и какие документы готовы?» Прямо. Честно. По-мужски. Но тогда она узнает, что я копался в её вещах. И вместо того чтобы объясняться, развернёт всё на меня: «Ты рылся в моих вещах? Ты за мной следишь?» Я знал Риту. Она умела так.
Вариант второй, выяснить всё самому. Тихо. Не спрашивая. Узнать, кто этот мужчина из ресторана. Понять, что за документы. И уже с фактами, с полной картиной, принять решение.
Я выбрал второй.
После обеда я позвонил Глебу. Не стал рассказывать про визитку, просто спросил, знает ли он кого-нибудь, кто разбирается в юридических вопросах. Глеб помолчал. Потом спросил:
— Ты не поговорил с ней? — Нет пока. — Ром... — Глеб, мне нужен юрист. Не адвокат, просто чтобы спросить. По теме семейного права. — Ты думаешь, она подала на развод?
Пауза. Длинная. Я слышал, как он дышит в трубку.
— Я не знаю, что я думаю. — У меня есть один человек. Костя, мы вместе на объекте работали, он потом в юридический ушёл. Скину номер. — Спасибо. — Ром, только не делай глупостей. Обещай. — Я не делаю глупостей. Я вообще ничего не делаю. В этом проблема.
Глеб скинул номер. Я не стал звонить сразу. Сначала я сделал другое.
Вбил в поиск: «Тарасов Олег Викторович адвокат». Нашёл сайт. Маленький, простой, с фотографией мужчины лет пятидесяти в костюме, с седыми висками и аккуратной бородой. «Специализация: семейное право, раздел имущества, определение места жительства ребёнка, алименты». Отзывы были в основном от женщин: «Помог оформить развод быстро и грамотно», «Олег Викторович, спасибо, что всё прошло без нервов», «Отсудили квартиру и опеку, очень благодарна».
Отсудили квартиру и опеку.
Я закрыл браузер. Телефон положил на стол экраном вниз. Как Рита. Ирония.
Вечером она пришла весёлая. Притащила торт, «Птичье молоко», Ванькин любимый. Сказала, просто так, без повода, захотелось сладкого. Ванька радовался, прыгал вокруг неё, она смеялась, резала торт, облизывала нож. Всё было так нормально, так тепло, так по-семейному, что на секунду я подумал: может, я ошибаюсь? Может, пальто было чужое, походка показалась, и визитка, ну, мало ли зачем человеку адвокат?
Рита поймала мой взгляд. Улыбнулась.
— Чего смотришь? — Так. Смотрю. — Нравлюсь?
Она сказала это легко, играючи, как говорила раньше, в первые годы, когда мы ещё флиртовали друг с другом, как дурачки. Я хотел ответить что-то в тон, но внутри горчило, и вместо этого просто кивнул.
— Нравишься.
Она наклонилась, чмокнула меня в щёку. Пахло её духами, чем-то цветочным, лёгким. И ещё чем-то. Новым. Я не знал этот запах. Раньше она пользовалась одними и теми же духами, «Красная Москва», ей мать подарила набор на день рождения лет пять назад, и она до сих пор его не извела. А это были другие.
Я ничего не сказал.
Ночью лежал рядом с ней и слушал, как она дышит. Ровно, глубоко. Спала. А я считал трещины на потолке, которые обещал замазать в прошлом году.
На следующий день я позвонил Косте, тому юристу от Глеба. Встретились в обед, в кафе возле моей работы. Костя оказался молодым, лет тридцать, в очках, с портфелем, говорил быстро и по делу.
— Ситуация такая, — сказал я. — Квартира оформлена на жену, наследство от бабушки. Мы женаты семь лет. Ребёнок восьми лет. Если она подаёт на развод, что мне грозит? — Квартира наследственная? — Да. — Тогда она не делится. Это её личная собственность, не совместно нажитая.
У меня что-то упало внутри. Глухо, как будто уронили чугунную сковородку на кафель.
— Даже если я делал ремонт? Вложил деньги? — Можно попробовать доказать, что ремонт существенно увеличил стоимость квартиры, и потребовать компенсацию. Но это долго, сложно, и результат не гарантирован. Нужны чеки, договоры, доказательства. Есть чеки? — Кое-какие, наверное. Надо поискать. — Ищите. А по ребёнку, если мать подаёт на определение места жительства, суд в большинстве случаев оставляет ребёнка с матерью. Особенно в таком возрасте.
Я молчал. Костя посмотрел на меня поверх очков.
— Но это не приговор. Если отец активно участвует в воспитании, если у него стабильный доход, если он может обеспечить жильё... Шансы есть. Небольшие, но есть. Вам надо сейчас фиксировать всё: что вы водите ребёнка в школу, что проверяете уроки, что участвуете в его жизни. Это потом пригодится. — Фиксировать, это как? — Фотографии, переписки, свидетели. Что вы хороший отец.
Хороший отец. Я варю ему кашу по утрам и читаю про роботов на ночь. Мне нужны свидетели, что я хороший отец.
— Спасибо, Костя. — Не за что. Если что, звоните. И найдите чеки.
Я вышел из кафе. Холод ударил в лицо. Постоял, вдохнул. Выдохнул. Пар изо рта. Руки замёрзли, перчатки забыл в машине. Пошёл к машине, сел, завёл, включил печку. Сидел и ждал, пока пальцы отойдут.
Чеки. Я пытался вспомнить. Часть чеков за ремонт я складывал в папку, в ту серую папку на молнии, которая лежала... Где она лежала? На антресолях. Или в шкафу. Или выбросил? Нет, вроде не выбросил. Рита тогда сказала: «Сохрани на всякий случай, вдруг пригодится для налогового вычета». Умная была. Предусмотрительная. Мне бы её предусмотрительность.
Вечером, когда Рита ушла в ванную, я полез на антресоли. Нашёл коробку с зимней обувью, пакет с ёлочными игрушками, старый чемодан и ту самую серую папку. Открыл. Внутри лежали чеки из строительного магазина, договор с электриком, квитанции за сантехнику. Не всё, но кое-что. Я убрал папку на место, запомнил, где она лежит.
Прошло ещё три дня. Рита не задерживалась, приходила вовремя, всё было тихо. И я начал думать, что, может, ничего нет. Может, тот ужин в ресторане был разовым. Может, визитка, ну, мало ли, может, коллега посоветовала, может, она думала о разводе, но передумала. Люди же так делают, заходят к краю, смотрят вниз и отступают.
А потом наступила пятница.
Рита пришла с работы, как обычно, поставила сумку, сняла сапоги. Но что-то было не так. Она двигалась быстрее обычного. Суетилась. Перебрала вешалку, достала платье, тёмно-синее, которое надевала раз в год. Положила на кровать.
— Рит, ты куда собираешься? — К Зое. У неё день рождения, забыл?
Я не забыл. Потому что не знал. Рита никогда не говорила, что у Зои день рождения.
— Это когда мы обсуждали? — На той неделе, я говорила. Ты, наверное, не слушал.
Может, и не слушал. Может, говорила. Но привкус лжи я уже научился распознавать, и сейчас он был во рту, горький, как аспирин, который жуёшь, а не глотаешь.
— Ты надолго? — Не знаю, как пойдёт. Может, поздно вернусь. Ванька пусть у твоей мамы переночует, я ей уже позвонила.
У моей мамы. Она уже всё организовала. Уже позвонила. Уже отправила сына, чтобы вечер был свободен.
— Ладно, — сказал я.
Рита ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода, как она напевала что-то. Она всегда напевала, когда была в хорошем настроении. Раньше мне это нравилось. Сейчас от этого тянуло под рёбрами.
Она вышла через полчаса. Накрашенная. Волосы распущены. Платье. Духи, те самые, новые, не «Красная Москва». Я сидел в коридоре на табуретке и завязывал Ваньке шнурки, собирал его к маме.
— Мам, ты красивая, — сказал Ванька.
Рита наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Спасибо, солнце. Веди себя хорошо у бабушки. — А ты когда придёшь? — Завтра утром, зайка. Высплюсь и приду.
Завтра утром. Она уже знала, что не вернётся ночевать. Уже заранее решила.
Я отвёз Ваньку к маме. Мама открыла дверь, посмотрела на меня. Мама всегда всё видела, у неё глаз как у рентгена.
— Ты чего такой? — спросила она тихо, пока Ванька снимал ботинки в прихожей. — Нормально всё, мам. Устал. — Ромка, не ври. Я тебя родила, я вижу. — Мам, потом. Хорошо?
Она сжала губы, но кивнула. Я поцеловал Ваньку, сказал «слушайся бабушку», сел в машину.
И поехал к «Берёзке».
Не знаю, зачем. Нет, знаю. Мне нужно было увидеть. Своими глазами. Не додумывать, не догадываться, не интерпретировать визитки и духи. Увидеть.
Припарковался через дорогу. Заглушил мотор. Было темно, фонари горели жёлтым, мокрый асфальт блестел. Ресторан светился тёплым светом, через окна видны были столики, свечи, люди. Красиво. Уютно. Как в другой жизни.
Через сорок минут я увидел её. Рита вышла из такси. Одна. Подошла к двери, остановилась, поправила волосы. И тут из ресторана вышел он.
Тот же мужчина. Я теперь видел его лучше: высокий, в тёмном пальто, тёмные волосы, лет сорок на вид. Он улыбался ей. Она улыбалась ему. Он положил руку ей на спину, и они вместе вошли внутрь.
Рука на спине. Не на плече. Не на локте. На спине. Между лопаток. Там, где я клал руку, когда мы гуляли по набережной в первый год, когда ещё не могли наговориться, когда мир был маленький и состоял из нас двоих.
Я сидел в машине. В темноте. Руки на руле. Костяшки белые. Двигатель заглушен. Тишина.
Знаете, что самое страшное? Не то, что ты видишь жену с другим. Не то, что она врёт. Самое страшное, это когда ты понимаешь, что она счастлива. Что она улыбается так, как давно не улыбалась тебе. Что она надела платье не для тебя, накрасилась не для тебя, духи купила не для тебя. И ты сидишь в холодной машине через дорогу и смотришь, как твоя жизнь уходит в чужой ресторан с чужим мужчиной. И не можешь ни крикнуть, ни заплакать, ни даже пошевелиться.
Просто сидишь.
Я не помню, сколько я там просидел. Час, может, два. В какой-то момент достал телефон, открыл контакт Глеба. Не позвонил. Открыл контакт мамы. Не позвонил. Открыл контакт Риты. Долго смотрел на её фотографию в аватарке, мы на даче, лето, она в сарафане, Ванька у неё на руках, оба смеются. Не позвонил.
Потом они вышли. Без двадцати двенадцать. Рита была подвыпившая, я видел по тому, как она шла, чуть покачиваясь, как хваталась за его руку. Он вызвал такси. Оно подъехало через пять минут. Они сели вместе. Вместе. В одно такси.
Я завёл машину и поехал за ними. Расстояние держал, две-три машины между нами. Навигатор не нужен, я знал город. Такси свернуло с Садовой на Речную, потом на Каштановую, потом в переулок, который вёл к новым домам на окраине. Дома были свежие, жёлтый кирпич, пять этажей, построили года три назад. Такси остановилось у третьего подъезда. Они вышли. Он набрал код на домофоне. Дверь открылась. Они вошли.
Дверь закрылась.
Я сидел в машине напротив подъезда. Смотрел на окна. На третьем этаже зажёгся свет. Через минуту погас. Потом зажёгся в соседнем окне, тусклый, приглушённый. Спальня.
Я просидел ещё минут пятнадцать. Потом развернулся и поехал домой.
Дома было тихо. Пусто. Ни Ваньки, ни Риты. Только часы тикали в коридоре. Я не стал включать свет. Прошёл на кухню, сел за стол в темноте. За окном фонарь. Капающий кран. Тик-так, тик-так, кап, кап.
Достал телефон. Написал Глебу: «Ты был прав».
Ответ через две минуты: «Увидел?»
«Да».
«Приезжай. Я дома».
«Не сегодня. Завтра».
Положил телефон. Положил голову на руки. Стол пах клеёнкой и вчерашним хлебом.
Утром Рита пришла в десять. Свежая, переодетая, с пакетом из кулинарии, принесла пирожки с капустой.
— С добрым утром, — сказала она от порога. — Как Ванька? — У мамы. Нормально. — Ты ел? — Не голодный.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Я стоял в коридоре и смотрел на неё. Она двигалась по нашей кухне, как ни в чём не бывало. Открыла шкафчик, достала кружки. Ту самую кружку, зелёную, с отколотым краем, которую я привёз из Пскова после армии. И свою, белую, с надписью «Лучшая мама».
— Рит. — М? — Как Зоя? Нормально отметили?
Она повернулась. Улыбнулась. Легко, непринуждённо. Как человек, который не врёт.
— Хорошо отметили. Тихо, по-домашнему. Салаты, торт, посидели, поболтали. Я ж говорю, женские посиделки. — Весело? — Ну так, нормально. Ей тридцать семь, не двадцать, какое уж веселье. Чай будешь? — Буду.
Она налила чай. Поставила передо мной кружку. Погладила по плечу, мимоходом. Привычный жест. Автоматический. Как рефлекс, который уже не означает ничего, кроме привычки.
Я пил чай и думал о том, как легко она врёт. Не краснеет, не отводит глаза, не путается в деталях. Салаты, торт, поболтали. У неё даже история заготовлена. Может, она и Зою предупредила, на случай, если я спрошу. Может, Зоя покрывает. Подруги так делают, я слышал.
И я решил проверить. Не через Зою. Иначе.
В понедельник, в обеденный перерыв, я поехал к тем новым домам на Каштановой. Нашёл третий подъезд. Рядом был продуктовый магазин, маленький, «Ромашка», с полосатым козырьком. Зашёл, купил воду. Продавщица, тётка лет пятидесяти, с крашеными рыжими волосами, скучала за кассой.
— Извините, — сказал я. — А в третьем подъезде, на третьем этаже, не знаете, кто живёт? — А вам зачем?
Нормальный вопрос. В маленьком магазине у дома все всё знают.
— Друг, вроде, переехал сюда. Тарасов. Потерял его номер, хотел зайти. — Тарасов? Не знаю такого. На третьем этаже Кривенко живут, пожилая пара, и парень молодой, Игорь какой-то, с собакой большой ходит.
Не Тарасов. Ладно. Может, не его квартира. Может, снимает. Или это вообще не тот человек.
— Ещё один мужчина, высокий, тёмные волосы, лет сорок, в тёмном пальто. Не видели? — А-а, — тётка кивнула. — Это, может, который к Игорю ходит? Или нет, стойте. Есть один. Машина у него дорогая, серая. Не каждый день бывает, иногда видела. Но он не в третьем подъезде, он вроде во втором.
Во втором. Я перепутал подъезд? Нет, я видел точно: третий подъезд, набрал код, вошли. Но может, свет зажёгся не в той квартире. Может, я ошибся с этажом.
— Спасибо. — Не за что. Воду-то берёте? — Беру.
Я вышел с бутылкой воды. Сел в машину. Отпил. Вода была тёплая и пластмассовая на вкус.
Тупик. Я не знал, кто этот мужчина, не знал его имя, не знал, где он живёт. У меня была только визитка адвоката, и связь между адвокатом и мужчиной из ресторана была только в моей голове. Может, это вообще разные истории. Может, адвокат — это одно, а мужчина — другое. А может, одно и то же.
Вечером я всё-таки позвонил Зое. Сам не знаю, откуда взялась решимость. Набрал номер, пока Рита была в ванной.
— Алло? — Зоя, привет. Это Рома. — О, Рома! Привет. Что-то случилось? — Нет, всё нормально. Я хотел спросить, как тебе отметилось? В пятницу? Рита говорит, здорово посидели.
Пауза. Короткая. Секунда, может, две. Но я её услышал.
— Ну да, — Зоя засмеялась. — Нормально, тихо. Знаешь, по-бабски, салатики-шманатики. Рита молодец, что пришла, мне прям приятно было. — Рад за тебя. С днём рождения, кстати. Запоздало.
Ещё одна пауза. Короче первой, но она была.
— Спасибо, Ром. Ладно, мне бежать, у меня смена ранняя завтра. Рите привет! — Передам.
Я повесил трубку. Сел на кровать. В ванной шумела вода.
Зоя не поправила меня. Не сказала: «Какой день рождения, Ром, у меня день рождения в сентябре». Она подыграла. Она знала. Она покрывала.
Или у неё и правда день рождения в феврале, а я путаю с кем-то другим. Нет. Рита три года назад устраивала Зое сюрприз на день рождения, и это было в сентябре, я помню, потому что мы ездили за шариками, а в машине один лопнул, и Ванька заплакал.
Сентябрь. Не февраль.
Зоя соврала. Рита соврала. Все вокруг врали, а я сидел посередине, как дурак, и слушал, как капает кран, который я так и не починил.
В ванной стихла вода. Рита вышла, в халате, с полотенцем на голове.
— Ты чего такой серьёзный? — спросила она, проходя мимо. — Думаю. — О чём? — О кране. Завтра починю. — Наконец-то, — она улыбнулась. — А то я уже думала, мне самой вызывать сантехника.
Она легла. Через десять минут уснула. Я лежал и смотрел в потолок.
Завтра. Завтра я с ней поговорю. Завтра я сяду напротив, посмотрю в глаза и скажу: «Я знаю, Рита. Я всё видел. И я знаю про адвоката». Завтра.
Но завтра наступило, и я снова промолчал. И послезавтра. И ещё два дня. Потому что каждый раз, когда я набирал воздуха, чтобы начать, Ванька вбегал на кухню, или Рита целовала меня в щёку, или она смеялась в телефон с кем-то, и всё казалось настолько нормальным, настолько нашим, что я не мог поверить, что это рушится. Не хотел верить.
А потом, в четверг, я вернулся с работы и увидел на кухонном столе конверт. Белый. Без подписи. Точно такой же, как тот, из тумбочки.
Рядом стояла Рита. Не улыбалась. Руки сложены на груди. Глаза красные.
— Сядь, — сказала она. — Нам надо поговорить.
Я сел. Не потому что она попросила, а потому что ноги сами подогнулись. Стул скрипнул. Конверт лежал между нами, белый, на цветастой клеёнке, как пятно на рентгеновском снимке.
Рита стояла, прислонившись к столешнице. Пальцы сцеплены, костяшки белые. Она молчала. Я молчал. За стеной у соседей работал телевизор, бубнил что-то неразборчивое. Кран капал. Я так и не починил.
— Ты следил за мной, — сказала она. Не спросила. Сказала. — С чего ты взяла? — Зоя позвонила. Рассказала про твой звонок. Про день рождения.
Зоя. Ну конечно. Позвонила подружке, предупредила: муж подозревает.
— И что она сказала? — Что ты её поздравил. В феврале. У неё день рождения в сентябре, Рома. — Я знаю, когда у неё день рождения.
Рита опустила глаза. Провела пальцем по краю конверта. Тот самый жест, которым она обычно проверяла, горячий ли утюг, осторожно, кончиком пальца.
— Значит, ты проверял. — А ты врала.
Она вздрогнула. Еле заметно, будто в спину ткнули иголкой. Подняла на меня глаза. Мокрые, но не заплаканные. Слёзы стояли, не падали. Держались.
— Ром, я... — Кто он?
Пауза. Телевизор за стеной замолк. Кто-то из соседей переключил канал. Тишина, потом музыка, весёлая, идиотская.
— Это не то, что ты думаешь. — Рит, я видел тебя с ним. Дважды. В «Берёзке». Я видел, как вы сели в одно такси. Я видел, куда вы поехали. Дом на Каштановой, третий подъезд. Не рассказывай мне, что это не то, что я думаю.
Она закрыла лицо руками. Постояла так секунд пять, десять. Потом убрала руки, и лицо было другое. Не виноватое. Собранное. Как будто она приняла решение.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Садись нормально. Слушай.
Я и так сидел. Но выпрямился. Руки на столе, рядом с конвертом.
— Его зовут Олег. — Тарасов? — Ты и это знаешь?
Я не ответил. Она коротко выдохнула.
— Лазил в мои вещи. Понятно. — Ты мне врала две недели. Не надо сейчас про мои методы. — Да, врала. Потому что не знала, как сказать. Потому что боялась вот этого, того, что сейчас происходит.
Она села напротив. Наконец-то. Между нами стол, конверт, кружки, солонка. Целая жизнь.
— Олег Тарасов, мой адвокат. Не любовник, Рома. Адвокат. — Адвокат, с которым ты ужинаешь в «Берёзке» и едешь ночевать на Каштановую?
Она прикусила губу. Я видел, как она подбирает слова. Перебирает, как яблоки на рынке, одно гнилое, другое мятое, третье вроде ничего.
— На Каштановой живёт не Олег. Там живёт его помощница, Инна. Я ночевала у неё. — Рит. — Я серьёзно. — Рит, я видел, как он положил тебе руку на спину. Как ты улыбалась ему. Как вы вместе сели в такси. Мне не пять лет.
Она встала. Резко, стул отъехал, ударился о батарею. Прошлась по кухне. Три шага туда, три обратно. Кухня маленькая, больше трёх шагов не умещается.
— Рука на спине, Рома? Он мне дверь открыл и направил к выходу, потому что я подвернула ногу на ступеньке. Ты хочешь из этого делать роман? — Я хочу знать правду. Всю. Без кусков. Какие документы он тебе готовит?
Она остановилась. Стояла спиной ко мне, лицом к окну. За окном фонарь, двор, качели. Я видел её отражение в стекле, размытое, неясное.
— Сядь, — сказал я. — И расскажи.
Она повернулась. Медленно, как будто каждый градус поворота стоил ей усилия.
— Помнишь, два месяца назад мне звонил кто-то? Ты ещё спросил, кто это, а я сказала, ошиблись номером. — Помню. — Это звонил человек из Саратова. Нотариус. Бабушкина квартира, эта квартира, в которой мы живём, оказалась не единственным наследством.
Она села. Положила руки на стол. Пальцы подрагивали.
— У бабушки был дом. В Саратовской области, в деревне. Я не знала. Мама не знала. Никто не знал. Бабушка его купила давно, ещё до моего рождения, на какие-то свои деньги, оформила на себя и никому не говорила. Дом стоял, разрушался. И тут выяснилось, что на этот участок, на землю, претендует ещё один наследник. Дальний родственник. Двоюродный брат отца, я его в жизни не видела. Он подал в суд. Хочет и участок, и нашу квартиру.
— Нашу квартиру? — Эту квартиру. Он оспаривает бабушкино завещание. Утверждает, что бабушка была недееспособна, когда подписывала. Что завещание недействительно. И если суд встанет на его сторону, Рома... мы лишимся всего. И дома, и квартиры.
Я сидел и пытался это уложить. Не получалось. Слишком много. Слишком резко. Минуту назад я был уверен, что жена мне изменяет, а теперь она рассказывает про наследство, суд, какого-то двоюродного брата из Саратова.
— Почему ты мне не сказала? — Потому что я сама не до конца верила, что это серьёзно. Думала, разберусь по-тихому, не буду тебя грузить. Ты работаешь, устаёшь, ещё Ванька... Я хотела сначала понять, есть ли вообще угроза. Пошла к Олегу, по рекомендации, он спец по наследственным делам. Семейное право у него на визитке, потому что наследственные споры через это и идут. Он посмотрел документы и сказал, что дело серьёзное. Что нужно собрать кучу бумаг, справок, ответы из архивов. — И вы это обсуждали в ресторане? За ужином? — Он так работает. Это не мой выбор. У него нет нормального офиса, он принимает в ресторанах, в кафе. Он говорит, это неформальная обстановка, клиенту проще. Я знаю, как это выглядит. Я понимаю. Но это правда.
Я потёр лицо ладонями. Кожа шершавая, не брился два дня.
— Инна, его помощница. В тот первый раз, когда мы засиделись, он позвонил ей, попросил, чтобы я переночевала у неё, потому что было поздно и он не хотел отправлять меня одну через полгорода. Инна живёт на Каштановой. — Третий подъезд? — Второй. Рома, это второй подъезд. Я не знаю, что ты там видел, но...
Второй подъезд. Тётка из магазина сказала то же самое. Мужчина с дорогой серой машиной, второй подъезд. Я видел третий? Или мне в темноте показалось?
— Документы, которые готовы, — я кивнул на конверт, — это что? — Открой.
Я взял конверт. Руки не дрожали, нет. Просто двигались медленно, как под водой. Вытащил бумаги. Несколько листов, скреплённых скрепкой. Шапка: «Исковое заявление о признании завещания действительным». Ниже: фамилии, даты, номера статей. Юридический язык, тяжёлый, корявый. И внизу, от руки, тем же почерком, что и на визитке: «Рита, шансы хорошие, но нужны свидетели и медицинская карта бабушки. Действуем быстро».
Я перечитал. Положил на стол.
— Ром, — Рита говорила тихо. — Я не хотела тебя пугать. Я думала, разберусь сама, и ты даже не узнаешь. Мне было стыдно. Стыдно, что кто-то может отобрать у нас квартиру. Стыдно, что бабушка, оказывается, что-то скрывала. Стыдно, что я не могу сама с этим справиться.
Мне бы сейчас встать, обнять её, сказать: вместе разберёмся. Это было бы правильно. Красиво. Так в кино делают.
Но я не встал. Потому что внутри, под облегчением, под этим длинным выдохом, который уже поднимался из груди, сидело что-то другое. Маленькое, колючее, упрямое. Как заноза.
— Новые духи, — сказал я. — Бельё чёрное, кружевное. Душ каждый вечер. Телефон экраном вниз. Это тоже из-за наследства?
Рита замерла. И вот тут, впервые за весь разговор, я увидел в её глазах то, чего не видел раньше. Не страх. Не вину. Растерянность. Настоящую, не отрепетированную.
— Духи мне Зоя подарила. На Восьмое марта, заранее, она всегда заранее дарит. Бельё... Ром, я купила его себе. Для себя. Мне тридцать пять лет, я хочу чувствовать себя... нормально. Красивой. Это преступление? — А телефон? — А что телефон? — Ты стала класть экраном вниз. Переключаешь, когда я захожу. — Я переписываюсь с Олегом по делу, и там куча юридических подробностей, которые я не хотела, чтобы ты видел, потому что ты бы начал задавать вопросы, на которые у меня ещё не было ответов!
Она повысила голос. Потом осеклась. Зажмурилась. Открыла глаза.
— Рома, я не изменяла тебе. Ни разу. Ни с Олегом, ни с кем. Мне сорок не надо мужиков, мне нужен адвокат, потому что какой-то человек из Саратова пытается отобрать у нас дом, в котором мы живём, в котором наш сын спит.
Кран капнул. Громко. Как точка.
Я смотрел на неё. На эти красные глаза, на дрожащие пальцы, на прикушенную губу. Семь лет. Семь лет я знал эту женщину. Знал, как она спит, на правом боку, подложив ладонь под щёку. Знал, как она злится, сжимает губы и молчит, пока не лопнет. Знал, как она врёт, легко, с улыбкой, не моргнув. И знал, как она говорит правду. Тяжело, с усилием, как будто каждое слово приходится выдирать.
Сейчас она выдирала.
— Покажи мне переписку с Олегом, — сказал я.
Она не шелохнулась. Секунда. Две. Три.
— Пожалуйста, — добавил я.
Рита достала телефон. Открыла мессенджер. Протянула мне. Рука не дрожала.
Я листал. Сообщения за последние три недели. Олег Тарасов, аватарка с той же фотографией, что на сайте. Сухие, деловые сообщения. «Рита, завтра в 19:00, «Берёзка», подойдёт?» — «Да, буду». «Документы из архива получены, есть нюансы, обсудим при встрече». «Инна говорит, можете остаться у неё, если поздно». «Нашёл свидетеля, соседка вашей бабушки, ей 78 лет, но память ясная, готова дать показания». «Шансы растут, но противная сторона наняла хорошего юриста».
Ни одного сердечка. Ни одного смайлика. Ни одного слова не по делу. Чисто, стерильно, как медицинская карта.
Я вернул телефон.
— Почему «Берёзка»? Там дорого. — Он платит. За всё. Говорит, это входит в стоимость его услуг. У него такой стиль, Ром. Я знаю, это выглядит... Но он адвокат, а не любовник. — Сколько стоят его услуги?
Рита отвела глаза. Впервые за разговор.
— Рит? — Восемьдесят тысяч. Плюс судебные расходы. Я взяла из накоплений.
Из накоплений. Тех самых, которые мы три года откладывали Ваньке на летний лагерь и на ремонт балкона.
— Сколько осталось? — Двенадцать.
Я закрыл глаза. Открыл. Кухня на месте. Конверт на месте. Рита на месте. Мир не перевернулся. Хотя по ощущениям должен был.
— Ты потратила наши деньги, не сказав мне. Ты врала мне две недели. Ты ночевала неизвестно где, не объясняясь. Ты попросила подругу тебя покрывать. И ты считаешь, что всё нормально, потому что это «по делу»?
Рита молчала. Глаза опущены. Пальцы на краю кружки.
— Рит, я две недели не спал. Я думал, ты уходишь. Я к юристу ходил, спрашивал, что мне грозит при разводе. Я сидел в машине напротив ресторана и смотрел, как ты заходишь с другим мужчиной. Ты хоть представляешь, каково мне было?
Она подняла глаза. И вот тут слёзы упали. Не одна, не две. Много. По щекам, по подбородку, на стол.
— Прости, — прошептала она. — Ром, прости. Я дура. Я не хотела так. — Ты не дура. Ты умная. Настолько умная, что я поверил в каждое твоё слово. Каждый раз. «На работе задержалась». «У Зои ночевала». «Салатики-шманатики». Ты не дура. Ты мне врала в глаза, Рит. Легко и красиво. И я не знаю, где эта лёгкость заканчивается.
Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Размазала тушь. Чёрная полоса по щеке, как у вратаря.
— Я врала, потому что боялась. Боялась, что ты скажешь: «Зачем ты связалась с адвокатом, зачем потратила деньги, мы бы сами разобрались». Ты всегда так говоришь, Рома. «Сами разберёмся». А тут нельзя самим. Тут суд, документы, сроки. Я пошла к специалисту, и я не хотела с тобой это обсуждать, потому что знала: ты бы сказал, что это дорого, что не надо, что авось обойдётся.
— Может, и сказал бы. — Вот. — Но это не значит, что можно решать за двоих.
Тишина. Длинная. Только кран.
Я встал. Прошёл к окну. Двор, фонарь, качели. Всё то же. Ничего не изменилось снаружи. Всё изменилось внутри.
— Этот человек из Саратова. Он может реально отобрать квартиру? — Олег говорит, шансы у него небольшие, но не нулевые. Если докажет, что бабушка была невменяемая на момент подписания... А бабушка последние годы, ну ты знаешь, путала имена, забывала плиту выключить. Медицинской карты толком нет, она к врачам не ходила. Если его юрист найдёт хоть одну справку, хоть одну запись... — Когда суд? — Через два месяца. Предварительное заседание в апреле.
Два месяца. Я повернулся к ней.
— Рит, я спрошу один раз. И мне нужен честный ответ. Без «не то, что ты думаешь», без «я боялась». Один вопрос, один ответ.
Она кивнула.
— Между тобой и этим Олегом что-нибудь было? Хоть раз. Хоть намёк. Хоть взгляд. Хоть мысль.
Она смотрела мне в глаза. Прямо. Не мигая.
— Нет, Рома. Нет. Он мне в отцы годится. Ему пятьдесят четыре. У него жена и двое взрослых детей. Он мой адвокат, и всё.
Я стоял и смотрел на неё. Искал ложь. Искал ту лёгкость, с которой она говорила «у Зои ночевала». Не находил. Может, потому что не было. А может, потому что она стала врать ещё лучше.
— Ладно, — сказал я. — Покажи мне все документы. Всё, что он собрал. Всё, что есть по этому делу.
Рита встала, ушла в спальню. Вернулась с папкой. Не серой, другой, коричневой, которую я раньше не видел. Положила на стол.
— Всё здесь. Исковое от того человека, наш ответ, запросы в архивы, копии бабушкиного завещания, справки...
Я открыл. Бумаг было много. Штампы, подписи, даты. Настоящие документы, не подделка, я видел достаточно бумажек в жизни, чтобы отличить. Исковое заявление от некоего Кудрина В.А., Саратовская область. Оспаривание завещания. Требование: признать завещание недействительным и разделить наследственное имущество.
Наследственное имущество. Квартира, в которой Ванька спит.
Я листал. Справки, запросы, ответы. Олег Тарасов работал. Видно было, грамотно, системно. Человек знал своё дело.
— Ром.
Я поднял голову.
— Я виновата, — сказала Рита. — В том, что скрывала. В том, что врала. В том, что потратила деньги. Во всём этом, да. Но не в том, о чём ты думал.
Я закрыл папку. Положил руки на неё. Плотная, тяжёлая. Под ладонями чувствовались листы, скрепки, судьба.
— Я знаю, ты злишься, — продолжила она. — Имеешь право. Но сейчас, Рома, нам нужно вместе. Потому что если этот Кудрин выиграет, нам с Ванькой некуда идти.
Нам. Она сказала «нам». Не «мне». Нам.
— Почему ты не сказала мне с самого начала? — спросил я. И голос мой был уже другой. Не холодный, не допросный. Усталый. — Рит, я же не чужой. Я муж. Я мог бы... я не знаю, помочь, поддержать, хотя бы просто быть рядом. Вместо этого я две недели чуть с ума не сошёл. — Потому что ты всегда всё берёшь на себя. Всегда. Ремонт, работа, Ванька, счета. Ты тащишь и молчишь. И я не хотела добавлять тебе ещё это. Хотела один раз сама. Один раз, без тебя. Справиться.
Она произнесла это тихо, и в этом «справиться» было больше, чем в любом крике. Я услышал то, чего не слышал семь лет. Она не была довольна тем, что я всё тащу. Она задыхалась. Под моей надёжностью, под моим молчаливым упрямством, под этим вечным «сами разберёмся». Ей нужно было пространство, чтобы быть сильной. А я это пространство заполнял собой, как цемент, и считал, что так и надо.
Я посмотрел на конверт. На папку. На Риту. На кран, который капал.
Встал. Подошёл к мойке. Открыл шкафчик, достал разводной ключ, который лежал там с прошлых выходных. Наклонился, подкрутил вентиль. Кран перестал капать.
Тишина.
Настоящая тишина. Без кап-кап. Без тик-так, часы в коридоре как будто тоже замолчали. Без телевизора за стеной.
— Завтра я еду с тобой к Олегу, — сказал я, не оборачиваясь. — Вместе посмотрим документы. Вместе решим, что делать. — Ром... — И больше никогда, слышишь, никогда не ври мне. Ни ради моего спокойствия, ни ради своей гордости. Ни ради чего. Если нам хана, мы встречаем её вдвоём. Или не встречаем вообще.
Я повернулся. Она сидела за столом, и по щекам текло, и тушь размазана, и нос красный, и она была некрасивая, растрёпанная, маленькая на этой табуретке. И настоящая. Впервые за две недели, настоящая.
— Иди сюда, — сказала она.
Я не пошёл. Постоял. Посмотрел на неё. На папку. На конверт. На визитку, которая лежала внутри конверта и которая оказалась не приговором, а щитом.
Потом сел обратно за стол. Напротив неё. Взял кружку, ту зелёную, с отколотым краем, из которой пил чай с девятнадцати лет.
— Налей мне чаю, — сказал я. — И расскажи мне всё. С самого начала. Медленно. Не пропуская ничего.
Рита встала. Включила чайник. Достала заварку. Руки ещё подрагивали, но уже меньше. Она повернулась ко мне, и в глазах было что-то, что я не видел давно. Не благодарность, нет. Не облегчение. Что-то другое. Как будто она меня заново увидела. Заново узнала.
Чайник зашумел. За окном зажёгся ещё один фонарь, двор стал чуть светлее. Где-то далеко залаяла собака, гулко, протяжно, и затихла.
Рита поставила передо мной кружку. Горячую, полную. Чай был крепкий, тёмный, как она знала, как я люблю.
Села напротив. Положила руки на стол. Ладонями вверх. Не прося ничего. Просто так.
Я накрыл её руки своими. Ладони у неё были холодные.
— Рассказывай, — сказал я.
И она начала рассказывать.
А я слушал. Впервые за две недели, может, впервые за несколько лет, по-настоящему слушал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!