Глава 1. Наследство нищенки
Катя ударила ладонью по столу. Чашка прыгнула, звякнув о блюдце, и этот резкий звук разрезал вечернюю тишину на кухне.
— Опять ты про деньги! — её голос стал визгливым, тонким как лезвие. — Целый день только и слышно: надо, дайте, купите. А откуда, Алёна? У Толи бизнес еле дышит, а ты со своими запросами тут виснешь на шее гирляндой!
Я сжала края старой кофты. Пальцы впились в ткань так, что ныли суставы. Глаза болели от бессонной ночи, от слёз, которые я не давала себе пролить. Глоток воздуха казался густым, как кисель. Им было не продохнуть.
— Это не запросы, — прошептала я, но голос предательски задрожал. — Это счет за лечение. Маме нужно…
— Твоей маме! — перебила свекровь. Она сидела в папином кресле у окна, словно судья на возвышении. Поза идеально прямая, руки сложены на коленях. — Вечно твоей маме что-то нужно. То лекарства, то костыли новые, то мёд какой-то особенный. А ты знаешь, сколько эти её костыли стоят?
Я знала. Почти как новое пальто свекрови, которое она купила на прошлой неделе. Но промолчала. Опыт научил: любое слово сейчас будет использовано против меня.
— Мама плохо ходит после операции, — всё же выдавила я, глядя в пол. Линолеум был чистым, я вымыла его сегодня утром. — Без поддержки падает. Врач сказал…
— Пусть падает! — выпалила Катя, перебивая. Она вскочила, подошла ко мне вплотную. От неё пахло дорогим парфюмом и злобой. — Или пусть свои деньги ищет. Всю жизнь нам сказки рассказывала про свои заводы да особняки. Так пусть с них и отстегивает, если такая богатая!
Мой муж, Анатолий, стоял у балконной двери и курил. Он молчал всё это время, глядя в темноту за стеклом. Но плечи его были напряжены, спина — как каменная плита. Сигаретный дым клубился вокруг его головы сизым нимбом.
— Хватит, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос глухой, уставший. — Надоели уже.
— Надоели? Мне тоже надоело! — Катя повернулась к брату, размахивая руками. — Три года живём в одной квартире, а от твоей жены и её семьи ни копейки помощи, одни проблемы. Одни сказки про несметное богатство.
Свекровь вздохнула, многозначительно. Звук был отработан годами практики.
— Да, Алёнушка. Сказки. Я прекрасно помню, когда ты ещё невесткой стала, мама твоя на свадьбе рассказывала, какое наследство тебе оставит. Все сидели, слушали, ахали. Наш Толик тогда даже зауважал тебя больше, наверное. — Она усмехнулась. — А на деле что? Старая хрущёвка на окраине и пенсия в пятнадцать тысяч. Забыли мы эти россказни давно. И тебе пора забыть.
Слово «забыли» повисло в воздухе кухни. Тяжёлое, колкое, как ржавый гвоздь. Оно вонзилось мне прямо в грудь.
— Она не вруша, — прошептала я, но голос снова предательски дрогнул, выдавая слабость. — Папа действительно…
— Перестань! — рявкнул Анатолий, резко обернувшись. Его лицо было искажено не просто злостью, а настоящей яростью. Сигарету он швырнул в пепельницу, не глядя. — Надоели эти дурацкие оправдания! Надоела твоя вечная нищета и эти глаза, как у затравленной собаки! И твоя мать-притворщица с её дурацкими историями, которые уже всем тошны!
Он сделал два резких шага ко мне. От него пахло сигаретами, дорогим одеколоном и чем-то чужим, горьким. Он остановился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания.
— Всё. Точка. Решай прямо сейчас. Или ты прекращаешь тянуть из семьи деньги на эту… на эту вечно ноющую нищенку, или…
— Или что? — спросила я. И сама удивилась, откуда во мне нашлась эта капля спокойствия. Может, потому что дальше уже было некуда падать.
— Или вали к ней. Одна. На её вонючие заводы, в её воображаемые особняки! — Он закричал, ткнув пальцем в сторону окна, за которым была ночь и мой родной город. — Забудь про наши деньги! Забудь про эту квартиру! Езжай и поживи на те миллионы, что она тебе насказала! Может, хоть там поймёшь, что такое реальная жизнь!
Меня будто облили ледяной водой с головы до ног. Всё внутри замерло, сжалось в один тугой, болезненный ком. Я смотрела на этого человека, на его перекошенное злобой, почти незнакомое лицо. И вдруг ясно, как никогда, поняла. Он не просто злится. Он действительно забыл. Стёр из памяти всё, что не вписывалось в его удобную картину мира, где я — бедная, невезучая невеста, а моя мать — обуза, которую надо терпеть. Он поверил в ту нищету, которую сам придумал, потому что так было проще. Проще мной командовать. Проще чувствовать себя благодетелем.
— Хорошо, — сказала я ровно. Звук собственного голоса удивил меня. Он был плоским, без эмоций. — Я поеду.
В комнате на секунду воцарилась абсолютная тишина. Даже Катя замолчала, её рот приоткрылся от неожиданности. Свекровь смотрела на меня с холодным, оценивающим любопытством. Будто наблюдала за интересным экспериментом.
— Наконец-то образумилась, — прошипела она на выдохе, и в её глазах мелькнуло удовлетворение.
Анатолий фыркнул, снова отвернулся к окна. Его плечи немного опустились, будто с них свалилась тяжёлая ноша.
— Давай, собирай свои пожитки. Только наши вещи не трогай, я потом проверю. И ключи от квартиры оставь на тумбочке.
Я медленно кивнула. Повернулась и пошла в спальню. Ноги были ватными, но они несли. За спиной услышала торжествующий, приглушённый шёпот золовки: «Думала, шутка про заводы сработает как мольба о помощи? Видно, правда поверила, что мамаша её богатая… Наивная».
Я закрыла дверь спальни. Не стала запирать — у меня не было своего ключа. Просто прислонилась к холодному дереву лбом. В горле стоял ком, давил, мешал дышать. Но слёз не было. Была только ледяная пустота. И странная, нарастающая с каждой секундой ясность.
Я открыла шкаф. Достала с верхней полки старую сумку-торбу, ту самую, с которой приехала сюда три года назад. Она была пыльной. Я начала складывать. Свитер, подаренный мамой. Две пары джинсов. Простые футболки. Книгу, которую не дочитала. И напоследок — фотографию в деревянной рамке. На ней — я, лет десяти, и мои родители. Мы в саду, папа улыбается во весь рот, обнимая маму за плечи. Солнце светит им в спину. Он умер, когда мне было пятнадцать. А все его дела, весь тот сложный, непонятный мне тогда мир бумаг, договоров и долгих командировок, остался с мамой. Она никогда не любила об этом говорить при чужих. А я… я со временем научилась стесняться. В новой семье быстро поняла: любое упоминание о прошлом вызовет лишь насмешки. «Сказки», — говорили они. И я замолчала. Чтобы не выглядеть выскочкой. Чтобы не слышать этого едкого смеха.
И вот результат. Они забыли. А я позволила им забыть. Позволила стереть часть себя, часть своей семьи.
Я застегнула сумку. Она была полупустой и легкой. Как и моя жизнь здесь. Я вышла в прихожую. Они все трое смотрели на меня. Анатолий стоял посередине, руки в карманах. Он протянул руку ладонью вверх. Жест был привычным, будто он тысячу раз так делал.
— Ключи.
Я сняла связку с крючка рядом с зеркалом. Тот самый крючок, который я когда-то прибила сама. Положила холодный металл ему на ладонь. Наши пальцы не коснулись.
— Ты позвонишь, — сказал он. Не как угрозу. Как констатацию факта. Но в его голосе слышалось сомнение. — Когда поймёшь, что некуда идти и не на что жить.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время — не исподтишка, не украдкой, а прямо. Искала там хоть каплю сожаления, тепла, памяти. Не нашла. Только усталую уверенность в своей правоте.
— У меня есть куда идти, Толя. Ты просто об этом забыл.
Я открыла входную дверь. Вышла на лестничную площадку. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо. Дверь захлопнулась за моей спиной. Негромко, но очень окончательно. Звук щелчка замка прозвучал как точка в длинном, мучительном предложении.
На улице моросил холодный, колючий дождь. Я подняла воротник куртки и пошла к автобусной остановке. Сумка болталась на плече, била по бедру. В кармане джинс завибрировал телефон. Я достала его. На экране горело: «МАМА».
Сердце ёкнуло. Я нажала «Ответить» и поднесла дрожащую руку к уху.
— Алёнушка? Ты как? — её голос был, как всегда, полон безотчётной, вечной тревоги за меня. В этом голосе был весь мой мир.
— Мам, — сказала я, и голос наконец дрогнул, предательски сдав. — Я… я еду. Всё объясню. Встретишь?
На том конце провода была короткая, но глубокая пауза. Не удивления. Скорее — готовности. Как будто она ждала этого звонка всю мою замужнюю жизнь.
— Конечно, встречу, дочка. Всегда встречу. Езжай. Домой.
Я села в подошедший полупустой автобус, идущий до вокзала. Город проплывал за мокрым, заляпанным стеклом, расплываясь в серых и жёлтых пятнах уличных фонарей. А внутри меня, сквозь ледяную пустоту и боль, начинало теплиться что-то новое. Не надежда, а твёрдая, почти чёрная решимость. Они назвали правду сказкой и осмеяли память об отце. А потом — забыли.
Что ж.
Придётся им напомнить.
И заплатить по всем счетам — за каждый унизительный взгляд, за каждую пренебрежительную фразу, за каждую насмешку над моей матерью. Автобус тронулся, увозя меня от прошлой жизни, от чужого порога. А впереди, в старом доме с высокими потолками, меня ждала правда. И тихая, холодная месть, которую я даже не планировала. Она родилась сама собой, вместе с воспоминаниями и с горьким осознанием: иногда, чтобы начать жить по-настоящему, нужно, чтобы тебя выгнали. И чтобы ты нашла в себе силы уйти.