Глава 1. Двадцать пять лет тишины
Глава 2. Кортеж
Ночь Анна Петровна не спала.
Ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло, поправляла подушку. Вставала, пила воду, снова ложилась. Закрывала глаза — и видела Сёмку. Маленького, с букетом гладиолусов. Потом взрослого, в костюме. Потом того, последнего, с фотографии — уставшего, с дорогими часами на руке.
Внутри всё дрожало. Не от страха даже. От чего-то другого. От предчувствия.
Часа в три ночи она сдалась. Включила свет, накинула халат, пошла на кухню. Налила чай, но пить не стала. Сидела, смотрела в темноту за окном. Там, во дворе, горел одинокий фонарь. Под ним — пустая лавка. Ни Сидорыча, ни Петровича, ни Вадика. Только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.
Странное дело — она вдруг поймала себя на мысли, что будет скучать по этим мужикам. По их глупым разговорам, по сплетням, по «нищей бабке». Это был её мир. Маленький, тесный, но привычный. А завтра в этот мир ворвётся что-то новое. Большое. Чужое.
— Господи, — прошептала она, — сделай так, чтоб не стыдно было.
Ответа не было. Только ветер за окном вдруг стих. Резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. И в наступившей тишине Анна Петровна отчётливо услышала шаги. Наверху, на втором этаже. Соседка Зоя, кажется, тоже не спала.
Друзья, вы когда-нибудь ждали встречи, которая могла изменить всё? Которая пугала и манила одновременно? Подпишитесь на канал «Мистика реальности» — здесь каждая история заставляет сердце биться чаще. Нажмите «Подписаться», чтобы узнать, что случится дальше.
Утром она встала в шесть. Умылась холодной водой, оделась. Достала то самое платье. Выцветшее, в мелкий цветочек. Погладила его, хотя оно было глаженым. Примерила перед зеркалом.
Из зеркала на неё смотрела старая женщина. Морщины, седые волосы, уставшие глаза. Но в этих глазах вдруг мелькнуло что-то молодое. Что-то от той учительницы, которую когда-то боялись и любили ученики.
— Ну, здравствуй, — сказала она своему отражению. — Давай встречать.
Она подошла к окну ровно в восемь. И замерла.
Двор был пуст. Совсем. Ни мужиков на лавке, ни бабок с сумками, ни детей. Даже машин во дворе не было — только старая «шестёрка» Петровича сиротливо стояла у помойки. Но Петровича рядом не наблюдалось.
— Странно, — пробормотала Анна Петровна. — Куда все подевались?
В этот момент со стороны арки донеслось низкое урчание. Так урчат только большие, мощные моторы. Она прижалась лбом к стеклу, всмотрелась.
Из-за угла, медленно, торжественно, выплывал чёрный внедорожник. За ним — второй. За вторым — третий. Машины сверкали на солнце свежим лаком, тонированные стёкла скрывали пассажиров. Колёса мягко шуршали по старому асфальту, перекатываясь через трещины, которые она считала вчера.
Кортеж остановился ровно напротив её подъезда.
Анна Петровна отшатнулась от окна. Сердце ухнуло вниз, провалилось куда-то в пятки. Руки задрожали. Она схватилась за подоконник, чтобы не упасть.
Из первой машины вышел мужчина. Высокий, седой, в длинном чёрном пальто. Он обернулся, посмотрел на окна первого этажа, и Анна Петровна узнала эти глаза. Свои глаза. Сёмкины.
— Матерь божья, — выдохнула она.
Из второй машины выскочили люди в строгих костюмах. Оглядели двор, переглянулись, заняли позиции у подъезда. Охрана. Настоящая охрана, как в кино.
Из третьей, самой длинной, выбралась женщина. Шуба до пят, сапоги на высоченных каблуках, волосы уложены так, будто она только что из салона. Галина. Невестка. На лице — привычное выражение скучающего превосходства.
А из-за спины Галины, путаясь в собственных ногах, вышел парень. Высокий, нескладный, в модных очках. Растерянно оглядывался по сторонам, будто попал в другой мир.
Костик. Внук.
Анна Петровна всмотрелась в его лицо и ахнула. Это был Сёмка. Тот самый Сёмка, двадцатипятилетней давности. Те же глаза, тот же разрез губ, та же манера оглядываться, будто ищешь кого-то.
Двор по-прежнему был пуст. Но Анна Петровна вдруг заметила, что из-за угла дома выглядывает Сидорыч. Он снял ушанку и держал её в руках, как провинившийся школьник. Рядом с ним, пригибаясь, стоял Петрович. Вадик выглядывал из-за их спин.
Они смотрели на кортеж. Рты открыты, глаза круглые.
— Ну что, «нищая бабка», — прошептала Анна Петровна. — Дождалась.
Она хотела отойти от окна, но ноги не слушались. Стояла, вцепившись в подоконник, и смотрела, как сын идёт к подъезду. Он шёл медленно, но уверенно. Остановился ровно напротив скамейки. Посмотрел на мужиков.
Те вылезли из укрытия. Сидорыч сделал шаг вперёд, поклонился. Петрович зачем-то вытянул руки по швам. Вадик перекрестился.
— Здорово, мужики, — сказал Семён.
Голос у него был низкий, спокойный. Хозяйской такой голос.
— Семён... а по батюшке как? — пролепетал Сидорыч.
— Можно просто Семён. Вы тут мою маму, говорят, нищей бабкой кличете?
Тишина повисла во дворе. Такая густая, что её можно было резать ножом. Сидорыч побелел. Петрович открыл рот, но звук не вышел. Вадик перекрестился ещё раз.
— Так это... мы ж не со зла, — выдавил Сидорыч. — Мы ж по-соседски. Уважаем. Анна Петровна — душа человек. Учительница. Мы всегда говорили: интеллигентная женщина.
— Всегда говорили? — Семён усмехнулся. — А вчера, я слышал, по-другому говорили.
Сидорыч сжался, будто ожидал удара. Но Семён не ударил. Он повернулся и пошёл к подъезду. Охранники расступились, пропуская его.
Анна Петровна заметалась по комнате. Пол не мыт! Посуда в раковине! Пирожков нет! Она схватила тряпку, проехалась по полу в прихожей, бросила тряпку, схватила расчёску, пригладила волосы, одёрнула платье.
Звонок в дверь разнёсся по квартире гулко, будто колокол.
Она подошла. Дрожащей рукой повернула замок. Открыла.
На пороге стоял Семён. Седой, взрослый, чужой и родной одновременно. За его спиной — Галина, Костик, охрана. Все смотрят на неё.
— Здравствуй, мама, — сказал Семён.
И Анна Петровна заплакала.
Она стояла в выцветшем платье, босая, маленькая, седая, и плакала навзрыд как ребёнок. Слёзы текли по щекам, падали на платье, оставляли тёмные пятна. Она не могла их остановить.
Семён шагнул вперёд, обнял её. Прижал к себе. От него пахло дорогим парфюмом, кожей пальто, чем-то чужим. Но сквозь этот запах она чувствовала родной. Тот самый, которым пахло от него в детстве. Молоком и хлебом.
— Прости меня, мам, — шепнул он ей в ухо. — За двадцать пять лет. За всё прости.
— Глупый, — всхлипнула она. — Чего прощать-то? Ты же живой. Приехал. Остальное — ерунда.
Галина деликатно кашлянула. Семён отпустил мать, отступил на шаг.
— Мам, познакомься. Галка, жена моя. Костик, внук твой.
Костик сделал шаг вперёд, споткнулся о порожек, покраснел.
— Здрасьте, бабушка, — сказал он.
И у Анны Петровны сердце остановилось. А потом забилось с новой силой. Потому что он сказал «бабушка». Впервые в жизни кто-то назвал её бабушкой.
— Костик, — выдохнула она. — Господи, какой же ты большой. А я тебя в щёчку? Можно?
Он наклонился, она чмокнула его в щёку. Щека была колючая — брился уже, взрослый.
— Проходите, — спохватилась она. — Что ж мы в дверях-то? Проходите, у меня тесно, конечно, но... Проходите.
Они вошли. Охрана осталась снаружи. Галина оглядела прихожую с таким видом, будто пришла в музей быта советской эпохи. Семён снял пальто, повесил на тот самый гвоздик. Гвоздик выдержал.
— Тот самый? — спросил Семён.
— Тот самый, — кивнула Анна Петровна. — Держится.
— Молодец, — улыбнулся Семён.
И в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то мальчишеское. То, прежнее.
Анна Петровна перевела взгляд на окно. На подоконнике всё ещё дрожал солнечный зайчик от витражика. Он плясал, будто радовался вместе с ней.
— Ну, здравствуйте, — сказала она всем сразу. — Заждалась я вас.
Друзья, вот и закончилась эта история. А как вы думаете, что было дальше? Осталась ли Галина ночевать в этой маленькой квартире? Помирились ли мужики с Анной Петровной? И главное — вернётся ли Сёмка ещё? Пишите свои версии в комментариях, самые интересные превращу в мини-продолжение
Подписывайтесь и комментируйте...
Когда Сёмка сказал «прости за двадцать пять лет», я разрыдалась вместе с Анной Петровной. Столько лет ждать, столько лет верить — и дождаться. А вы смогли бы простить близкого человека, который пропал на долгие годы, а потом вернулся совсем другим? И важно ли вообще прошлое, если любовь осталась?