ГЛАВА 1: Обвинение
часть 1. Двойка
Двойку Андрей Викторович поставил в понедельник. Тринадцатое октября, третий урок, контрольная работа по теме «Октябрьская революция». Он проверял тетради вечером, дома, попивая остывший чай из старой кружки с надписью «Лучшему учителю» – подарок выпуска две тысячи седьмого года.
Работа Кирилла Громова лежала в середине стопки. Андрей Викторович развернул тетрадь и сразу понял – списано. Целиком, от первого до последнего слова. Он узнал текст – популярная статья из «Википедии», которую сам когда-то редактировал, исправляя фактические ошибки. Даже эти ошибки Кирилл переписал слово в слово.
Андрей Викторович снял очки, протер их платком – старая привычка, когда раздражался или волновался. Надел обратно. Посмотрел на фотографию жены на комоде. Лена улыбалась с того снимка – последнее лето перед болезнью, Анапа, набережная, закат.
– Что делать, Леночка? – спросил он тихо. – Опять закрыть глаза?
Фотография молчала. Андрей Викторович вздохнул и вывел в тетради крупную красную двойку. Написал внизу: «Списано из интернета. Оценка неудовлетворительно. Пересдача не предусмотрена – третья попытка».
Он помнил две предыдущие контрольные Кирилла. Обе – списаны, обе – пересданы по настоянию матери, которая лично приходила в школу, сидела в кабинете директора и требовала «объективности». Марина Леонидовна Крутова, директор, тогда вызвала Андрея Викторовича и попросила «войти в положение семьи». Он вошёл. Дал Кириллу дополнительное задание, мальчик кое-как его выполнил, получил тройку.
Но это была третья контрольная. Терпение имеет предел.
Во вторник Кирилл пришёл на урок после обеда. Класс уже расселся, Андрей Викторович стоял у доски и писал тему: «Гражданская война. Причины и последствия».
– Громов, проходи, – сказал он, не оборачиваясь.
Кирилл прошёл к последней парте. Высокий, спортивный, в дорогой толстовке с логотипом известного бренда. Волосы уложены гелем, на запястье – часы, которые стоили больше, чем Андрей Викторович зарабатывал за три месяца.
– Андрей Викторович, – позвал Кирилл, когда класс начал записывать конспект. – Можно к вам?
– После урока.
– Это важно.
Андрей Викторович посмотрел на него поверх очков. Увидел знакомое выражение лица – самоуверенность, граничащую с наглостью. За тридцать два года преподавания он научился читать такие лица.
– После урока, Громов.
Кирилл поджал губы, но сел. Урок прошёл в напряжённой тишине. Класс чувствовал, что что-то не так. Даже обычно болтливая Настя Колесникова не отвлекалась на телефон.
Когда прозвенел звонок, Андрей Викторович сказал:
– Громов, останься.
Класс вышел гурьбой. Даша Морозова, дежурная, задержалась у двери – подметала пол, поправляла стулья. Хорошая девочка, тихая, всегда помогала. Андрей Викторович кивнул ей – иди, мол, всё в порядке. Даша вышла, прикрыв дверь.
Кирилл подошёл к столу.
– Андрей Викторович, я хотел насчёт контрольной.
– Двойка заслуженная. Ты списал.
– Я не списывал. Я просто... использовал источники.
– Без ссылок, без собственного анализа, слово в слово? Это плагиат, Громов.
Кирилл скрестил руки на груди.
– Все так делают.
– Но не все попадаются. И не всем я ставлю двойки за это. Тебе – ставлю. Потому что это третий раз.
– Я хочу пересдать.
– Нет.
Слово прозвучало резче, чем Андрей Викторович хотел. Он снял очки, протер платком. Надел обратно.
– Кирилл, у тебя были две попытки. Обе ты провалил. Я шёл тебе навстречу, давал дополнительные задания, тратил своё личное время. Но ты не хочешь учиться. Ты хочешь получить оценку за то, что пришёл на урок.
– Моя мама...
– Твоя мама не сдаёт экзамены вместо тебя, – перебил Андрей Викторович. – И не получает аттестат. Это твоя учёба, твоя ответственность.
Кирилл молчал. Челюсть его сжалась. Глаза – карие, с длинными ресницами, почти красивые – смотрели холодно.
– Вы пожалеете, – сказал он тихо.
Андрей Викторович почувствовал, как ёкнуло сердце. Но держался спокойно.
– Это угроза, Громов?
– Это предупреждение.
Кирилл развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Андрей Викторович остался стоять у стола, глядя на закрытую дверь. Снял очки. Протер. Руки слегка дрожали.
«Ты пожалеешь». Он слышал эти слова раньше – от других учеников, от родителей, которые считали, что их ребёнку обязаны поставить пятёрку просто за факт существования. Обычно это были пустые угрозы. Обычно всё заканчивалось жалобой директору, разговором, компромиссом.
Но что-то в голосе Кирилла – в этой холодной уверенности – заставило Андрея Викторовича замереть.
Он сел за стол. Достал телефон. Хотел кому-нибудь позвонить – Елене Ивановне, коллеге, с которой работал тридцать лет. Но потом передумал. Зачем волновать? Может, ничего и не будет.
Он посмотрел на экран заставки – фотография Лены. Та же, что на комоде.
– Наверное, просто мальчишка сорвался, – сказал он ей. – Подумает, остынет.
Телефон молчал.
Андрей Викторович надел очки и открыл журнал. Нужно было выставить оценки за контрольную. В графе, где фамилия «Громов Кирилл» он вывел аккуратную двойку.
В среду его вызвали к директору.
Звонок поступил во время четвёртого урока – у девятого класса, тема «Великая Отечественная война». Андрей Викторович как раз рассказывал о блокаде Ленинграда, показывал фотографии из архива, и класс слушал, затаив дыхание. Он любил этот момент – когда история переставала быть набором дат и превращалась в истории людей.
Секретарь заглянула в приоткрытую дверь:
– Андрей Викторович, Марина Леонидовна просит вас зайти. Срочно.
Он посмотрел на часы. До конца урока – пятнадцать минут.
– Сейчас не могу. Через четверть часа подойду.
– Она сказала – срочно.
В голосе секретаря было что-то непривычное. Напряжение. Андрей Викторович почувствовал неладное.
– Класс, продолжайте читать параграф тридцать два. Я вернусь через несколько минут.
Он вышел в коридор. Секретарь уже шла обратно к кабинету директора – быстро, почти бегом. Андрей Викторович пошёл следом, ощущая нарастающую тревогу.
Кабинет Марины Леонидовны находился на втором этаже, в конце коридора. Дверь с табличкой «Директор» была приоткрыта. Андрей Викторович постучал и вошёл.
Марина Леонидовна сидела за столом. Лицо напряжённое, губы сжаты. Рядом, в кресле для посетителей, – женщина. Андрей Викторович узнал её сразу. Ирина Сергеевна Громова, мать Кирилла. Высокая, подтянутая, в дорогом деловом костюме. Волосы собраны в строгий пучок. На шее – тонкая золотая цепочка с кулоном.
Рядом с ней, на втором стуле, сидел Кирилл. Голова опущена, правая рука лежит на подлокотнике – и на ней, на запястье, Андрей Викторович увидел синяк. Тёмно-фиолетовый, размером с монету.
Сердце упало.
– Андрей Викторович, – голос директора был ледяным. – Присаживайтесь.
Он сел. Снял очки, протер платком. Надел обратно. Громова смотрела на него с нескрываемой враждебностью. Кирилл по-прежнему не поднимал головы.
– Что случилось? – спросил Андрей Викторович.
– Вы не догадываетесь? – Громова говорила тихо, но в голосе звучала сталь.
– Нет.
– Вчера вы ударили моего сына.
Слова прозвучали так буднично, что Андрей Викторович не сразу понял их смысл. Потом до него стало доходить.
– Что? Нет. Я никого не ударил.
– Не отрицайте, – Громова наклонилась вперёд. – Кирилл рассказал мне всё. Вы ударили его учебником по руке. Здесь, видите? – она указала на синяк. – У нас есть справка из травмпункта.
Она достала из сумки листок и положила на стол директора. Андрей Викторович увидел печать, подпись врача, заключение: «Ушиб мягких тканей правого предплечья. Гематома».
– Это... это не так, – он услышал свой голос – чужой, растерянный. – Я не прикасался к Кириллу. Мы разговаривали после урока, я сказал, что не дам пересдачу, и он ушёл.
– Вы кричали на него, – продолжала Громова. – Оскорбляли. Называли бездарем.
– Я никогда не оскорблял учеников!
– Андрей Викторович, – директор подняла руку, призывая к тишине. – Ирина Сергеевна написала на вас заявление. Вот оно.
Она протянула ему лист. Андрей Викторович взял, прочитал. Почерк ровный, каллиграфический: «...требую провести служебное расследование по поводу поступка учителя истории Соколова А.В., который применил физическое насилие – ударил моего несовершеннолетнего сына...»
Он читал и не верил. Это был какой-то абсурд. Какой-то кошмар, из которого вот-вот проснёшься.
– Марина Леонидовна, – он посмотрел на директора. – Вы же знаете меня тридцать два года. Я никогда...
– Андрей Викторович, – она перебила его, – у нас есть заявление от родителей. У нас есть медицинская справка. У нас есть слова ребёнка. Я обязана провести проверку.
– Но я не виноват!
– Тогда проверка это покажет.
Он посмотрел на Кирилла. Мальчик по-прежнему сидел, опустив голову. Плечи сгорблены, губы поджаты. Андрей Викторович вдруг вспомнил – пятый класс, развод родителей Кирилла, как мальчик стоял на перемене у окна и плакал. Как он, Андрей Викторович, подошёл, обнял за плечи, долго говорил с ним о том, что взрослые иногда ошибаются, но это не говорит о том, что они не любят своих детей.
Тот мальчик и этот – это два разных человека.
– Кирилл, – сказал он тихо. – Посмотри на меня.
Кирилл поднял голову. Глаза красные – плакал? Или это просто недосып, гаджеты до ночи. Андрей Викторович не мог понять.
– Ты правда думаешь, что я тебя ударил?
Пауза. Долгая, тянущаяся пауза.
– Да, – сказал Кирилл. Голос слегка дрогнул. – Вы... вы сказали, что я бездарь. Что из меня ничего не выйдет. И ударили учебником. Вот здесь. – Он показал на синяк.
Андрей Викторович смотрел на него и понимал – мальчик врёт. Врёт осознанно, смотря в глаза. И это было страшнее синяка, страшнее заявления, страшнее всего.
– Я этого не делал, – повторил он.
– Андрей Викторович, – директор встала. – На время проверки я вынуждена отстранить вас от преподавания. Это стандартная процедура.
Слово «отстранить» прозвучало как удар.
– Вы... отстраняете меня?
– Временно. Пока не выясним обстоятельства.
– Но уроки! У меня ещё три класса сегодня!
– Мы найдём замену.
Громова встала. Взяла Кирилла за плечо.
– Идём, сынок. Тебе нужно отдохнуть.
Они вышли. Кирилл шёл, прижимая правую руку к груди – демонстративно, как актёр на сцене. Дверь закрылась.
Андрей Викторович остался наедине с директором.
– Марина Леонидовна, – начал он, – я понимаю, что вы должны провести проверку. Но вы же знаете, что это неправда.
Она посмотрела на него усталыми глазами.
– Андрей Викторович, я знаю вас много лет. Вы хороший учитель. Но у меня есть протокол. Есть заявление, есть справка. Я не могу просто проигнорировать это.
– Я не прикасался к нему!
– Тогда докажите.
– Как?!
Она помолчала.
– Были свидетели вашего разговора?
– Нет. Мы остались вдвоём после урока.
– Камеры в классе?
Андрей Викторович замер. Камера. Он забыл про камеру! В прошлом году в школе установили систему видеонаблюдения – в коридорах, в столовой, в некоторых классах. В его кабинете тоже была камера – в углу, под потолком.
– Да! – он выпрямился. – Камера в классе! Она всё записала!
На лице директора промелькнуло что-то – облегчение? Или сомнение?
– Хорошо. Я запрошу запись. Если там всё чисто – вопрос будет.
Андрей Викторович выдохнул. Камера. Запись. Доказательство. Всё будет хорошо.
– Спасибо, – сказал он.
– А пока – идите домой. Отдохните. Я позвоню, как только получу запись.
Он встал. Ноги были ватными. Он вышел из кабинета, прошёл по коридору – мимо учительской, мимо девятого класса, где на его уроке сейчас сидел кто-то другой.
У выхода его окликнула Елена Ивановна Белова, учительница литературы. Пожилая женщина с седыми волосами и острым взглядом.
– Андрей, что случилось? Говорят, тебя отстранили.
Он остановился.
– Откуда ты знаешь?
– Слухи быстро разносятся. Что произошло?
Он хотел рассказать. Хотел выговориться. Но слова застряли в горле.
– Потом, Лена. Потом расскажу.
Он вышел на улицу. Октябрь, прохладно, моросит дождь. Андрей Викторович остановился на крыльце, достал очки, протер их платком – они запотели. Надел обратно.
Тридцать два года. Он отработал в этой школе тридцать два года. Никогда – ни разу – не поднял руку на ребёнка. И вот теперь его отстранили.
Он шёл домой пешком. Обычно ездил на автобусе, но сейчас хотел идти – медленно, через парк, сквозь дождь. Хотел думать.
Камера. Запись покажет правду. Покажет, что он не прикасался к Кириллу. И всё закончится.
Он верил в это.
Тогда ещё верил.
Домой он пришёл к обеду. Квартира встретила тишиной. Двухкомнатная, на четвёртом этаже старой панельной пятиэтажки. Прихожая, комната, кухня. На стенах – фотографии. Свадьба, отпуск, выпускные. Лена на всех снимках улыбается.
Андрей Викторович прошёл на кухню. Поставил чайник. Достал кружку – «Лучшему учителю». Посмотрел на надпись. Вспомнил тот выпуск – две тысячи седьмой год, двадцать три ученика, все поступили. Саша Кравцов пошёл в медицинский, Маша Иванова – на журфак, Виктор Лапин – на юридический.
Виктор. Сидел на последней парте, всегда молчал, но когда говорил – точно, по существу. Умный мальчик из неполной семьи, мать одна тянула троих детей. Андрей Викторович тогда помог ему – пробил бесплатное место в лицее, потом рекомендацию в университет. Виктор окончил с красным дипломом, стал адвокатом. Пару лет назад прислал открытку: «Спасибо, что поверили. Спасибо, что помогли».
Андрей Викторович поставил кружку на стол и вдруг заплакал.
Неожиданно для самого себя. Слёзы потекли сами – тихо, без рыданий. Просто текли по щекам, и он не мог остановиться. Тридцать два года. Сотни учеников. Тысячи уроков. И вот теперь – обвинение.
Он снял очки, вытер лицо платком. Посмотрел на фотографию Лены.
– Что мне делать? – спросил он.
Лена молчала.
Телефон зазвонил. Андрей Викторович вздрогнул. Посмотрел на экран – директор. Сердце забилось сильнее. Неужели уже нашли запись?
– Алло?
– Андрей Викторович, – голос Марины Леонидовны был каким-то странным. Глухим. – Мне нужно вам кое-что сообщить.
– Нашли запись?
Пауза.
– Да. Не совсем... Запись с камеры в вашем кабинете за четырнадцатое октября отсутствует.
– Как это – отсутствует?
– Технический сбой. Файл не сохранился.
Андрей Викторович слушал и не понимал.
– Как это – не сохранился? Камеры работают круглосуточно!
– Системный администратор говорит – был сбой в записи. С двух до четырёх часов дня. Именно в этот промежуток попадает ваш урок.
– Это невозможно!
– Установлено – записи нет.
Он молчал. В голове стучало: нет записи, нет доказательств, нет защиты.
– Андрей Викторович, – продолжала директор, – без записи мне придётся опираться на показания сторон. На заявление родителей и справку. Я вынуждена передать материалы в комиссию по служебному расследованию.
– Марина Леонидовна...
– Простите.
Она повесила трубку.
Андрей Викторович сидел на кухне, держа телефон в руке. Чайник вскипел и выключился. В окно стучал дождь.
Запись исчезла. Удобно. Слишком удобно.
Он вдруг ясно понял – это не случайность. Это сделали специально. Кто-то удалил файл. Кто-то, у кого есть доступ.
Но кто? И почему?
Андрей Викторович встал, подошёл к окну. За стеклом – серый двор, мокрые качели, лужи. Он прожил в этой квартире двадцать пять лет. Здесь родилась и выросла его дочь – уехала учиться в другой город, теперь звонит раз в месяц. Здесь болела и умирала Лена. Здесь он остался один.
И теперь вот это.
Телефон снова зазвонил. Номер незнакомый. Андрей Викторович ответил:
– Алло?
– Андрей Викторович? – женский голос, молодой. – Это Настя Колесникова. Я из вашего десятого класса.
– Настя, здравствуй.
– Андрей Викторович, это правда? Что вас отстранили?
– Откуда ты узнала?
– У нас в родительском чате всё обсуждают. Мама Кирилла написала... что вы его ударили. Это правда?
Он молчал.
– Андрей Викторович, я не верю. Вы не могли. Скажите, что это неправда!
– Настя, – он закрыл глаза. – Это сложная ситуация. Я не могу сейчас об этом говорить.
– Но...
– Извини.
Он положил трубку. Потом отключил звук. Телефон продолжал светиться – сообщения, звонки, уведомления. Он положил его экраном вниз.
Сел за стол. Посмотрел на кружку. «Лучшему учителю». Он провёл пальцем по надписи. Выпуск две тысячи седьмого. Они все верили в него. Все доверяли.
А теперь...
Андрей Викторович снял очки, протер платком. Руки дрожали. Он надел очки обратно и открыл ящик стола. Достал старые открытки – выпускники писали каждый год. Сотни открыток за тридцать два года.
«Спасибо за знания!»
«Вы лучший учитель!»
«Никогда не забуду ваши уроки!»
Он читал и плакал.
А телефон на столе продолжал светиться.
Вечером в дверь постучали.
Андрей Викторович сидел в кресле у окна, смотрел на улицу. Стемнело, включились фонари. Дождь закончился, но лужи ещё блестели.
Он встал, подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стояла Елена Ивановна Белова – в старом плаще, с зонтом в руке.
Он открыл.
– Лена, здравствуй.
– Можно войти?
– Конечно.
Она прошла в прихожую, сняла плащ, вытерла ноги. Андрей Викторович провёл её на кухню.
– Чай?
– Давай.
Он поставил чайник. Елена Ивановна села за стол, посмотрела на кружку «Лучшему учителю», на разложенные открытки. Подняла глаза на Андрея Викторовича.
– Расскажи, – сказала она просто.
И он рассказал. Всё. Про двойку, про разговор с Кириллом, про угрозу. Про вызов к директору, про синяк, про заявление. Про пропавшую запись.
Елена Ивановна слушала, не перебивая. Только когда он закончил, спросила:
– Ты точно не прикасался к мальчику?
– Лена, ты же меня знаешь.
– Знаю. Тридцать лет работаем вместе. Но я должна была спросить.
– Я не трогал его. Даже близко не подходил.
Она кивнула.
– Мальчик врёт.
– Да.
– Зачем?
– Месть. За двойку. За то, что я отказал в пересдаче.
Елена Ивановна налила себе чай, добавила сахар. Помешала ложечкой.
– Андрей, – сказала она, – я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Если ты не будешь бороться – они уничтожат тебя.
– Кто – они?
– Громовы. Мать – в родительском комитете, влиятельная, связи до области. Отец – крупный бизнесмен. Они привыкли добиваться своего.
– Но я же прав!
– Это не имеет значения. – Она посмотрела на него серьёзно. – Андрей, система работает не на правду. Система работает на силу. У них – деньги, связи, адвокаты. У тебя что?
Он молчал.
– У тебя только правда, – продолжила она. – А правда без доказательств – это ничто.
– Запись пропала.
– Не пропала. Её стёрли.
Он посмотрел на неё.
– Ты думаешь, специально?
– Знаю. Я сегодня говорила с системным администратором. Паша Белкин, помнишь? Наш выпускник.
– Помню.
– Он сказал – камеры работали нормально. Никакого сбоя не было. Но вчера вечером к нему приходила Громова. Ирина Сергеевна. Говорила с ним наедине. А сегодня утром запись исчезла.
Андрей Викторович ощутил, как холодеет внутри.
– Это... она... она купила его?
– Или запугала. Паша не сказал. Но он боится. Говорил со мной шёпотом, просил никому не рассказывать.
Она допила чай, поставила кружку.
– Андрей, я не знаю, что там было между тобой и этим мальчишкой. Но я знаю одно – если ты сейчас опустишь руки, они добьются своего. Уволят тебя, испортят репутацию. И через год ты будешь сидеть здесь, в этой квартире, вспоминая, как тридцать два года учил детей. А все будут помнить только одно – что ты ударил ученика.
Он смотрел на неё. На умные, усталые и честные глаза. На седые волосы, убранные в пучок. На морщины у рта.
– Что мне делать? – спросил он тихо.
– Бороться.
– Как? У меня нет денег на адвокатов. Нет связей. Я один.
Елена Ивановна встала.
– Ты не один. Я с тобой. И, думаю, найдутся ещё люди. Твои ученики. Те, кому ты помогал. Пора вспомнить, сколько добра ты сделал.
Она надела плащ.
– Подумай до утра. Если решишь драться – звони. Придумаем, что делать.
– Спасибо, Лена.
– Не за что благодарить. Пока.
Она ушла. Андрей Викторович остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь.
Конец Главы 1. Части 1.
Продолжение Глава 1 Часть 2 выйдет сегодня в 10.00
Спасибо, что дочитали до конца!
Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Они вдохновляют на новые рассказы!
Советую прочитать:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!