ЧАСТЬ 2
Глава 3: Сердце не обманешь
Тридцать первого декабря утром Алексей Петрович проснулся от странного звука. Кто-то возился на кухне, звенел посудой. Он накинул халат, вышел из спальни.
Иван стоял у плиты и жарил яичницу. На столе лежал нарезанный хлеб, масло, заварник с чаем.
— Проснулся? — Иван обернулся. — Садись завтракать. Я тут подумал — поехали сегодня за ёлкой. Маленькой, метра полтора. Поставим у меня, ну, у нас теперь, в комнате.
Алексей Петрович сел за стол, посмотрел на сына.
— Вань, ты серьёзно? Какая ёлка? У меня долги, завтра, может, дома не будет...
— Вот поэтому и ёлка, — перебил Иван. — Чтобы всё было как у людей. Чтобы Новый год был. Ты же сам всегда говорил: главное — не накрытый стол, а настроение.
Он поставил перед отцом тарелку с яичницей, присел напротив.
— Пап, я понимаю, тебе тяжело. Но давай мы этот Новый год встретим так, как будто ничего не случилось. Просто вдвоём. Посидим, поговорим, старые фотографии посмотрим. Хорошо?
Алексей Петрович смотрел на сына и думал о том, как же он мог раньше не замечать, какой Иван взрослый. Не по паспорту — по духу.
— Хорошо, — кивнул он. — Давай попробуем.
После завтрака они поехали на ёлочный базар. Иван торговался с продавцом, как заправский купец, и в итоге купил пушистую ёлочку за полцены.
— Видал? — похвастался он. — Я ещё и не так могу. Сэкономленные деньги в общий котёл.
Потом заехали в маленький магазинчик, купили самых простых продуктов: картошку, селёдку, хлеб, пару мандаринов. И коробку старых ёлочных игрушек — таких, какие были в их детстве: стеклянные сосульки, шишки, зверюшки.
Дома Иван достал с антресолей пыльную коробку.
— Смотри, что я у себя нашёл, — он открыл крышку. — Гирлянда старая, ещё советская. Должна работать.
Они вдвоём наряжали ёлку. Алексей Петрович вешал игрушки, а Иван возился с гирляндой, перебирал лампочки, проверял провода.
— В детстве мы всегда так делали, — сказал вдруг Иван. — Ты наряжал, а мы с Димкой и Пашкой гирлянду вешали. Вернее, они вешали, а я путался под ногами.
— Помню, — улыбнулся Алексей Петрович. — Ты тогда всё время хотел самую красивую игрушку на макушку повесить. А достать не мог.
— А ты меня поднимал. На плечи сажал, — Иван улыбнулся в ответ. — Хорошее время было.
— Хорошее, — согласился отец. — Жалко, что быстро прошло.
— Не жалей, пап. Оно не прошло, оно в нас осталось. Вон, смотри.
Иван включил гирлянду — лампочки замигали разноцветными огоньками, отражаясь в стеклянных игрушках. Ёлка сразу стала живой, уютной.
— Красиво, — сказал Алексей Петрович.
Они сидели в маленькой однушке Ивана, пили чай с мандаринами, и впервые за много лет Алексей Петрович чувствовал себя ни бизнесменом, ни должником, ни разорившимся неудачником. Он чувствовал себя просто отцом. И это было самое правильное чувство на свете.
К вечеру Иван накрыл стол. Скромно, без изысков: селёдка под шубой, картошка с укропом, бутерброды со шпротами. Нашлась даже бутылка советского шампанского — Иван специально купил, чтобы было «как раньше».
— Ну что, пап, — Иван поднял бокал. — С наступающим. Пусть всё плохое останется в старом году.
Алексей Петрович поднял свой бокал, посмотрел на сына и вдруг понял, что за весь день ни разу не вспомнил о долгах, о Дмитрии, о Павле. Только о том, что вот он — рядом. Самый близкий человек.
— Спасибо тебе, сын, — сказал он тихо. — За всё спасибо.
— За что? — удивился Иван.
— За то, что ты есть.
Иван смутился, отвёл глаза.
— Да ладно, пап. Что мы, не люди, что ли.
Они чокнулись, выпили. За окном медленно падал снег, в комнате пахло хвоей и мандаринами, гирлянда мигала разноцветными огнями. И было так спокойно и хорошо, что Алексей Петрович даже зажмурился от удовольствия.
Глава 4: Новый год по-настоящему
Осталось пятнадцать минут до полуночи. Иван возился на кухне, разливал шампанское по бокалам. Алексей Петрович сидел в кресле и смотрел на ёлку. Мысли текли медленно, как густой мёд.
Он вспомнил, как двадцать лет назад точно так же сидел у ёлки с женой. Она тогда была беременна Иваном, гладила живот и говорила: «Лёша, я чувствую, этот будет особенным». Он смеялся, говорил, что все дети особенные. А она качала головой: «Нет, этот — по-другому. Он сердцем чувствует».
Как в воду глядела.
— Пап, давай к столу, — позвал Иван. — Сейчас куранты.
Алексей Петрович поднялся, подошёл к столу. Иван включил телевизор, где уже дикторы готовились к обращению президента.
— Сейчас самое главное, — сказал Иван. — Загадать желание под бой курантов. Ты загадаешь?
— А ты?
— Я уже загадал, — Иван улыбнулся. — Чтобы у тебя всё наладилось.
У Алексея Петровича снова защипало в глазах. Он быстро отвернулся к телевизору.
— Сынок, ты бы знал, как я тебя люблю.
— Знаю, пап. И я тебя.
Куранты начали бить. Двенадцать ударов, двенадцать секунд, когда можно загадать самое сокровенное. Алексей Петрович закрыл глаза.
«Хочу, чтобы Иван был счастлив. По-настоящему счастлив».
Удары стихли. Иван поднял бокал:
— С Новым годом, пап!
— С Новым годом, сынок!
Они выпили, обнялись. И тут Алексей Петрович понял, что больше не может молчать.
— Вань, — сказал он, отстраняясь. — Мне надо тебе кое-что сказать.
— Что, пап?
Алексей Петрович глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не разорился.
Иван замер с бокалом в руке.
— В смысле?
— В прямом. Бизнес цел. Деньги целы. Дом цел. Я... я притворился. Чтобы проверить вас.
Иван медленно поставил бокал на стол. Лицо его стало серьёзным, почти отстранённым.
— Зачем?
— Хотел понять, кто из вас меня по-настоящему любит, а кто — только мои деньги. — Алексей Петрович говорил быстро, боясь, что сын перебьёт, не дослушает. — Я видел, как вы относитесь ко мне. Особенно Димка и Пашка. Для них я был кошельком. И я решил устроить проверку. Жестокую, может быть, глупую. Но я должен был знать правду.
Тишина повисла в комнате. Слышно было только, как за окном где-то далеко взрываются петарды.
— И что ты узнал? — голос Ивана звучал ровно, без эмоций.
— Я узнал, что Димке нужны только мои деньги. Что Пашка готов продать кольцо матери ради гулянки. И что ты... ты, Вань... — голос Алексея Петровича дрогнул. — Ты готов отдать последнее, чтобы помочь мне. Даже не зная, верну я или нет.
Иван молчал долго, очень долго. Алексей Петрович смотрел на него и боялся. Боялся, что сын сейчас развернётся и уйдёт. Что скажет: «Ты меня использовал». Что обида перечеркнёт всё, что было между ними.
— Пап, — наконец сказал Иван. — А ты думал, что я могу иначе?
— Что?
— Я спрашиваю: ты думал, я могу поступить по-другому? Бросить тебя, как Димка и Пашка?
Алексей Петрович растерялся.
— Ну... я надеялся, что нет. Но не был уверен.
— Жаль, — Иван покачал головой. — Жаль, что ты не был уверен.
Он поднялся из-за стола, подошёл к окну. Стоял там, спиной к отцу, и смотрел на снег.
— Вань, прости меня, — Алексей Петрович встал, подошёл к сыну. — Я старый дурак. Наслушался советов, насмотрелся на чужие семьи... Решил, что и мои дети такие же. А ты... ты другой.
— Я не другой, — Иван обернулся. — Я просто твой сын. Который помнит, как ты ночами работал, чтобы у нас всё было. Как ты меня на плечах носил. Как ты с нами в Лего играл, хотя валился с ног от усталости. Я помню, пап. А они забыли.
Алексей Петрович шагнул к сыну, обнял его.
— Прости меня, Вань. За эту проверку дурацкую. За то, что не верил.
Иван помолчал, потом обнял отца в ответ.
— Ладно, пап. Я понимаю. Ты хотел как лучше.
Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как за окном падает снег. Где-то далеко продолжали взрываться петарды, в соседних домах горели окна, люди встречали Новый год.
— Вань, — тихо сказал Алексей Петрович. — Я тут подумал...
Он отстранился, достал из кармана конверт. Обычный почтовый конверт, без подписи.
— Это тебе. Новогодний подарок.
Иван взял конверт, открыл. Внутри лежали документы. Он долго всматривался, не понимая.
— Пап, это что?
— Это документы на компанию. И на новый дом. Я всё оформил на тебя. Ещё неделю назад, до этого всего спектакля.
Иван поднял глаза на отца. В них было недоверие, растерянность.
— Ты... ты серьёзно?
— Абсолютно, — Алексей Петрович кивнул. — Я давно это решил. Ещё когда ты диплом защищал и отказывался от моих денег. Я тогда понял: ты единственный, кто достоин продолжать моё дело. Потому что у тебя есть стержень. Потому что ты не сломаешься и не продашься. И потому что ты умеешь любить просто так, без выгоды.
Иван смотрел на документы, потом на отца, потом снова на документы.
— Пап, я не могу это принять. Это слишком.
— Можешь, — твёрдо сказал Алексей Петрович. — Ты уже всё принял, когда мотоцикл свой предлагал продать. Когда сказал: «Поехали ко мне». Когда ёлку покупал и яичницу жарил. Ты меня принял. Любым. Разорённым, больным, старым. Принял и не пожалел. Так что теперь моя очередь — принять тебя. Со всем, что у меня есть.
Иван молчал. По щеке у него скатилась слеза, он быстро смахнул её рукавом.
— Ну ты, пап, даёшь, — сказал он хрипло. — Устроил здесь проверки и сюрпризы... Я же чуть инфаркт не получил.
— Извини, — улыбнулся Алексей Петрович. — Больше не буду.
— Точно?
— Честное слово.
Они обнялись снова, крепко, по-мужски. За окном продолжал падать снег, гирлянда на ёлке мигала разноцветными огнями, а на столе остывало шампанское.
— С Новым годом, сын, — сказал Алексей Петрович.
— С Новым годом, пап.
Эпилог: Подарок судьбы
Прошло три месяца. Март в этом году выдался ранним — снег растаял уже к середине месяца, зазеленела травка, на деревьях набухли почки.
Алексей Петрович сидел в новом кабинете своей компании. Всё здесь было по-новому: мебель, техника, даже вид из окна. Но главное — по-новому было в душе.
Дверь открылась, вошёл Иван. В строгом костюме, при галстуке, он выглядел старше своих двадцати двух. За три месяца он втянулся в дела, вник во все тонкости, и сейчас они вместе управляли бизнесом. На равных.
— Пап, подпиши тут, — Иван положил на стол папку с документами. — И ещё: приезжал Дмитрий.
Алексей Петрович поднял голову.
— Зачем?
— Узнать, как дела. — Иван усмехнулся. — До него дошло, что бизнес жив, что ты не разорялся. Теперь хочет помириться.
— И что ты ему сказал?
— Сказал, что папа занят. И что если хочет поговорить, пусть сначала извинится. По-настоящему, а не для галочки.
Алексей Петрович улыбнулся.
— А Павел?
— Пашка звонил вчера. Пьяный. Просил денег. Я отказал.
— И как он?
— Обиделся. Сказал, что я гад и что он мне этого не простит. — Иван пожал плечами. — Переживёт.
Алексей Петрович откинулся в кресле, посмотрел на сына.
— Вань, ты не жалеешь? Что всё так вышло?
— О чём ты?
— О братьях. О том, что они теперь не с нами.
Иван помолчал, потом подошёл к окну.
— Знаешь, пап, я иногда думаю: а были ли они с нами когда-нибудь? По-настоящему? Димка всегда был сам по себе, Пашка — сам по себе. Мы для них были просто... фоном. А сейчас они получили то, что заслужили.
Он обернулся к отцу:
— Нет, пап, не жалею. Я жалею только о том, что ты столько лет не видел правды. Что жил с этой иллюзией.
— Видел, — тихо сказал Алексей Петрович. — Но очень не хотел в неё верить.
— Теперь веришь?
— Теперь верю. В тебя.
Иван улыбнулся, подошёл к отцу, положил руку на плечо.
— Ну и правильно. Я тебя не подведу.
За окном светило яркое мартовское солнце. Где-то вдалеке щебетали птицы. И было в этом весеннем дне что-то такое, отчего на душе становилось тепло и спокойно.
— Сынок, — сказал вдруг Алексей Петрович. — А помнишь, как мы в тот Новый год ёлку наряжали? Старыми игрушками?
— Помню, — кивнул Иван. — Искусственную купил, но игрушки те же вешаю. Каждый год.
— Приедешь в этом году?
— Обязательно, пап. Куда ж я без тебя.
Они посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись. Ничего не нужно было говорить. Всё и так было ясно.
Подписывайтесь и комментируйте...
Иван мог обидеться, мог уйти, как братья. Но он остался и простил. И получил не просто наследство — он получил отца, который наконец-то увидел в нём главного человека. А у вас было такое, что вы прощали кого-то, кто вас сильно ранил? И если да — что было потом, отношения стали крепче или уже ничего не склеить?