— Ты сейчас серьезно? — Анжела перехватила телефонную трубку левой рукой, правой пытаясь отыскать в недрах балконного шкафа хоть какой-то намек на детский транспорт. — Эдик, я тебя спрашиваю, ты меня слышишь? Где велосипед Насти? Тот, розовый, с корзинкой.
— Да слышу я, чё ты кипишуешь? — голос мужа в трубке звучал бодро, на фоне жужжала циркулярная пила, заглушая его слова. — Отдал я его. Димону. У него малой подрос, кататься не на чем. А чё, жалко, что ли? Он же валялся без дела.
Анжела замерла. Внутри словно оборвалась туго натянутая струна. Она медленно выпрямилась, глядя на пустой угол застекленной лоджии, где еще вчера стоял тщательно вымытый, смазанный и украшенный разноцветными лентами велосипед.
— Эдуард, — она старалась говорить тихо, чтобы не напугать дочь, игравшую в комнате, — мы же договаривались. Ты прекрасно знал, что сегодня приезжает мой брат Олег. Знал, что мы решили отдать этот велосипед Пашке. Настя ждала. Она сама ленточки привязывала. Как ты мог отдать то, что тебе не принадлежит?
— Ой, да ладно тебе начинать, а? — муж хмыкнул, и Анжела живо представила его пренебрежительную ухмылку. — Чё ты лечишь мне тут? Велик я покупал? Я. Деньги чьи были? Мои. Значит, я хозяин, кому хочу — тому дарю. Димон — братан нормальный, ему нужнее. А твой братец перебьется, не обломится ему. Купит своему спиногрызу, чай не нищие. Всё, давай, мне работать надо, до вечера.
В трубке раздались короткие гудки. Анжела опустила руку с телефоном Это было не просто самоуправство. Это было откровенное пренебрежение мнением всей семьи.
В комнату, прижимая к груди плюшевого зайца, вбежала пятилетняя Настя. Её глаза сияли предвкушением.
— Мама, а дядя Олег скоро приедет? Я Пашке еще наклейку с пони приготовила! Мы пойдем дарить велик?
Книги автора на ЛитРес
Анжела присела на корточки, поправляя выбившуюся прядь дочкиных волос. Графит карандаша на её пальцах оставил едва заметный след на светлой детской футболке. Преподавание графики приучило её видеть мир в линиях и тенях, но сейчас композиция их жизни грубо нарушалась.
— Скоро, солнышко, скоро, — выдавила она, испытывая как ком подступает к горлу.
Звонок в дверь прозвучал как приговор. На пороге стоял Олег, её младший брат, держа за руку трехлетнего Пашку. Малыш переступал с ноги на ногу, его глаза горели любопытством. Олег улыбался, но, увидев лицо сестры, его улыбка медленно, как стекающая краска, сползла вниз.
— Анжел, привет. Что случилось? Лица на тебе нет.
— Проходите, — она отступила, пропуская гостей. — Чай будите?
— Сначала дело, — подмигнул Олег, пытаясь разрядить обстановку. — Пашка всю дорогу только и говорил про «бибику». Настя обещала мастер-класс показать.
Настя выбежала в коридор, радостно обняла брата, а потом с детской непосредственностью потянула его за рукав:
— Пошли, Пашка! Сейчас мама с балкона достанет велик, он такой красивый!
Анжела закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Стыд обжигал щеки, хотя вины её здесь не было.
— Олег... — начала она, когда дети убежали в гостиную. — Велосипеда НЕТ.
Брат удивленно поднял брови:
— В смысле нет? Украли?
— Хуже. Эдик отдал его своему другу. Сегодня. Утром. Пока мы спали.
Олег молчал несколько секунд, переваривая информацию. Он знал сложный характер зятя, но такая мелочность была за гранью.
— Подожди, но вы же готовили его... Настя знала. Он знал. Это как вообще?
— Он сказал, что раз он покупал, то он и распоряжается, — Анжела нервно сцепила пальцы. — Прости меня, Олег. Я не знала. Честное слово, не знала.
Из комнаты донесся голос Насти:
— Мам, ну где же он? Пашка ждет!
Маленький Пашка вышел в коридор, его губа уже начинала подрагивать. Детское разочарование — это самое искреннее и самое тяжелое чувство в мире. Настя, видя расстроенного брата, выбежала следом, таща свой новенький, только вчера купленный велосипед.
— Не плачь, Паша! — она сама едва сдерживала слезы. — На, покатайся на моем!
Анжела смотрела на эту сцену, и в её душе, где обычно царили терпение и мягкость, начало прорастать что-то твердое, холодное и острое. Злость.
— Так дело не пойдет, — твердо сказала она. — Олег, собирайся. Мы идем в магазин.
— Анжела, да перестань, мы купим потом... — начал было брат, видя её состояние.
— НЕТ. Мы идем сейчас. Эдуард считает, что имеет право распоряжаться вещами ребенка как своей собственностью? Хорошо. Значит, мы поступим иначе.
Поход в магазин был молчаливым, но решительным. Настя и Пашка, чувствуя напряжение взрослых, шли тихо, держась за руки. В спортивном отделе Анжела выбрала лучший беговел, который подходил племяннику по росту. Ценник был внушительным, но она даже не моргнула.
— Анжел, это дорого, я сам... — попытался возразить Олег.
— Я плачу, — отрезала она, доставая карту. — Это подарок от Насти. И от меня. Точка.
Когда счастливый Пашка уже рассекал по двору на новом транспорте, а Настя, забыв о грусти, бежала рядом, Анжела посмотрела на чек. Сумма была ощутимой. Ровно столько она откладывала два месяца на новый графический планшет. Но теперь эти цифры имели другое значение. Это была цена урока.
***
Эдуард вернулся домой ближе к восьми. Он вошел в квартиру по-хозяйски, громко хлопнув дверью, уверенный в своей правоте и незыблемости своего статуса главы семьи.
— Есть чё пожрать? Я голодный как волк! — крикнул он из коридора, стягивая рабочие ботинки.
Тишина. Ни запаха жареного мяса, ни стука ножей. Анжела сидела в гостиной, проверяя работы учеников. На столе горела лампа, освещая ровные штрихи на бумаге.
Эдуард заглянул на кухню. Пустота. Кастрюли блестели чистотой, на плите — ни крошки.
— Эй, мать, ты уснула, что ли? Где ужин?
Анжела повернула голову. Её взгляд был спокойным, изучающим, словно она смотрела на неудачный набросок, который проще стереть, чем исправить.
— Ужина не будет, Эдуард.
— В смысле не будет? — он застыл в дверном проеме, нахмурив густые брови. — Ты чё, обиделась из-за велика? Ну, хорош дуться, бабские закидоны эти.
— Это не обида, — ровным тоном произнесла Анжела. — Это математика. Ты отдал вещь дочери, которая стоила денег. Я была вынуждена купить подарок Паше, чтобы компенсировать твою... щедрость. Деньги, которые были отложены на продукты и хозяйственные нужды, ушли на велосипед. Бюджет пуст.
Эдуард несколько секунд хлопал глазами, пытаясь осознать услышанное.
— Ты чё, гонишь? Какой бюджет? Я тебе зарплату отдаю!
— Твоя зарплата покрывает коммуналку и твои же хотелки. Продукты я покупаю со своих. А теперь моих денег нет. Ровно на два месяца, судя по стоимости велосипеда. Так что, милый, приятного аппетита. В холодильнике есть лед, можешь погрызть.
— Ты совсем берега попутала?! — лицо Эдуарда начало наливаться краской. — Я мужик, я работаю, я жрать хочу! А ты из-за какого-то куска железа устроила тут голодомор?
— Это был велосипед твоей дочери, Эдуард. Не кусок железа. Ты украл у неё радость дарения. А я всего лишь восстановила баланс.
Ночь прошла в напряженном молчании. Эдуард демонстративно гремел дверцами шкафов, нашел макароны, сварил, обнаружил банку старой сгущенки, съел её и лег спать в гостиной, не сказав ни слова.
На следующий день, ближе к вечеру, в дверь позвонили. На пороге стояла Лариса Петровна — свекровь. Женщина властная, старой закалки, считавшая, что жена должна быть шеей, которая поворачивает голову мужа, но при этом сама не забывает кланяться.
Она вошла, поджав губы, и сразу направилась на кухню, где Анжела пила чай. Эдуард, видимо, уже успел пожаловаться мамочке.
— Анжела, деточка, — начала свекровь вкрадчиво. — Мне Эдик звонил. Сказал, что ты его голодом моришь. Это что за новости такие? Мужик с работы приходит, а дома шаром покати. Провокация какая-то.
— Лариса Петровна, присаживайтесь, — Анжела указала на стул. — Чай будете?
— Не заговаривай мне зубы. Я понимаю, вы поругались. Но оставлять мужа без еды — это низость. Это не по-людски. Ну отдал он велосипед, ну сглупил. Но семья-то дороже!
Анжела внимательно посмотрела на свекровь. Та сидела, положив на стол свою любимую кожаную сумочку — дорогую, качественную, которой очень гордилась.
— Вы правда так считаете? — тихо спросила Анжела. — Что распоряжаться чужим — это просто глупость?
— Он муж! Он добытчик! — всплеснула руками Лариса Петровна. — А то, что в доме куплено, так это общее. Значит, и его тоже.
— Интересная логика, — кивнула Анжела. — Кстати, у вас такая сумочка красивая. Прям загляденье. Можно посмотреть?
Свекровь, немного сбитая с толку сменой темы, поджала губы, но подвинула сумку ближе:
— Ну посмотри. Итальянская кожа, между прочим.
Анжела взяла сумку в руки. Ощутила приятную тяжесть, мягкость кожи. А потом резким движением перевернула её вверх дном и вы тряхнула всё содержимое прямо на кухонный стол.
Зазвенели ключи, покатилась помада, шлепнулся тяжелый кошелек, рассыпались таблетки, пачка носовых платков и какие-то чеки.
— Ты что творишь?! — возмутилась Лариса Петровна, вскакивая со стула.
Анжела спокойно отложила пустую сумку в сторону.
— Мне сумочка понравилась. Я её Насте подарю, пусть играет. А барахло ваше мне не нужно.
— Ты в своем уме?! Это моя вещь! Моя личная вещь! — закричала свекровь, судорожно сгребая свои пожитки обратно в кучу. Руки её дрожали.
— Но вы же сейчас у меня в гостях, — невозмутимо парировала Анжела. — Чай пьете мой. Значит, мы почти одна семья. А в семье всё общее. Я решила, что сумочка теперь моя. Я имею право распоряжаться, так ведь?
Лариса Петровна замерла с кошельком в руках. Она смотрела на невестку широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде медленно проступало понимание. Жестокий, наглядный урок ударил точно в цель. Она почувствовала то унижение и бессилие, которое испытала её внучка и невестка. Абсурдность ситуации стала очевидной.
Свекровь молча собрала все вещи, вырвала сумку из рук невестки, прижала её к груди, словно защищая от врагов.
— Ты... ты жестокая, — прошептала она, но в голосе больше не было прежней уверенности.
— А Эдуард добрый? — спросила Анжела, глядя ей прямо в глаза.
Лариса Петровна не нашлась, что ответить. Она круто развернулась и вышла из кухни. Хлопнула входная дверь.
***
Спустя час телефон Эдуарда разрывался. Мать звонила ему, захлебываясь эмоциями.
— Эдик! Твоя жена... у неё крыша поехала! Она мне сумку вывернула! Прямо на стол! — кричала она в трубку, но потом, сбавив тон, добавила: — Но, сынок... я поняла. Я поняла, каково это. Это мерзко, Эдик. Верни ей деньги за велосипед. Извинись перед Анжелой. Нельзя так.
Эдуард, сидящий на лавочке у подъезда с банкой пива, чуть не поперхнулся. Он ожидал поддержки, а получил нотации.
— Чего? Мам, ты чё, на её сторону встала? Она тебя тоже уболтала? Да пошли вы все! Лечить меня тут вздумали!
Он отключил телефон и с яростью швырнул пустую банку в урну. Зашквар. Полный зашквар. Бабы сговорились. Ну ничего, он им покажет, кто в доме хозяин.
Домой Эдуард явился злой, как цепной пес. Анжела как раз накрывала на стол. Аромат свежеприготовленного куриного филе с овощами витал в воздухе. Две тарелки. Одна для Анжелы, вторая — маленькая, с детским рисунком — для Насти.
— О, жратва! — Эдуард, прошел на кухню. — Я же говорил, перебесишься.
Он отодвинул стул, сел и, подвинув к себе обе тарелки, взял вилку. Анжела стояла у плиты, замерев. Настя только зашла на кухню, держа в руках куклу.
— Эдуард, это ужин Насти и мой, — ледяным голосом произнесла Анжела. — Твоя порция не предусмотрена бюджетом.
— Да клал я на твой бюджет! — рыкнул он, запихивая в рот кусок курицы. — Я компенсирую свой моральный ущерб! Вы мне с матерью весь мозг вынесли!
Он ел быстро, жадно, словно боясь, что у него отнимут еду. Настя смотрела на отца, и её нижняя губа задрожала.
— Папа... это моя курочка... — прошептала девочка.
Эдуард даже не взглянул на дочь. Он доел всё, вытер рот рукавом и рыгнул.
— Вкусно. Но мало. В следующий раз готовь больше.
Анжела молча подошла к дочери, взяла её на руки и прижала к себе.
— Ты скотина, Эдуард, — сказала она тихо. В этом слове не было эмоций, только констатация факта. — Ты просто скотина.
— За языком следи! — огрызнулся он и ушел в комнату смотреть телевизор.
Утром следующего дня Эдуард встретился с Димоном. Тот выглядел недовольным.
— Слышь, Эд, велик твой — фуфло полное. Малой вчера поехал, педаль отвалилась, чуть ногу не подвернул. Колесо восьмеркой пошло. Ты чё мне подгон такой гнилой сделал? Жена пилит теперь, говорит, на помойку такое нести надо.
Эдуарду стало обидно. Он же от души.
— Да нормальный велик был! Это твой малой ломает всё, руки не оттуда растут, поди.
— За базаром следи, — набычился Димон. — Короче, забирай свой лом. Мне такое не надо.
Эдуард психанул. Виноватой во всем, конечно, оказалась Анжела. Если бы не её карма и жадность, велик бы ездил вечно.
Он позвонил сестре, Светке. Та, выслушав историю, сразу встала в позу:
— Эдик, да она у тебя совсем обнаглела! Кукушка полетела от жадности! Сама купила, сама обиделась, еще и тебя голодом морит. Ты мужик или тряпка? Поставь её на место! Кто покупал — того и вещь, закон жизни!
Вечером Эдуард шел домой с твердым намерением «воспитывать». Анжела решила провести последний эксперимент. Она приготовила ужин. Много. Вкусного жаркого. Поставила две полные тарелки на стол и ушла с Настей в комнату читать книгу. Ей было важно увидеть, поймет ли он. Остановится ли.
Эдуард зашел на кухню. Увидел еду. Ухмыльнулся.
— Поняла, значит, кто главный, — пробормотал он.
Вспомнив слова сестры про «тряпку», он демонстративно сел и съел всё. Обе порции. До чистой тарелки.
— Так будет всегда! — крикнул он в сторону коридора. — Пока не поймешь, что такое собственность и уважение к мужу!
В комнате Анжела закрыла книгу.
— Пойдем, Настя, к бабушке сходим. Переночуем там сегодня.
***
На следующий день Настя осталась у бабушки, матери Анжелы. Анжела вернулась домой одна. Она знала, что предстоит. Разговор со свекровью утром был коротким. Лариса Петровна, всё еще переживающая историю с сумкой, сказала: «Я с ним поговорю еще раз. Но он упертый, весь в отца покойного. Держись, дочка».
Но разговоры матери только раззадорили Эдуарда. Вернувшись со смены, он был взвинчен до предела. Увидев жену, он, не говоря ни слова, прошел на кухню, достал шуруповерт и начал откручивать телевизор от стены.
— Что ты делаешь? — спокойно спросила Анжела, прислонившись к косяку двери.
— Телевизор снимаю! — рявкнул Эдуард. Жужжание инструмента перекрывало его голос. — Я его покупал! Значит, он мой! У Санька дача пустая, они туда отдыхать ездят, им нужнее. А то у нас он висит, а ты мне даже жрать не готовишь. Фиг тебе, а не телик!
Он с натугой снял плоскую панель и поставил её на пол.
— Эдуард, это общий телевизор. Мы его покупали, когда я старый продала. Ты добавлял, да, но это семейное имущество.
— Я добавлял — значит моё! — его глаза горели нездоровым блеском. — И вообще, диван в зале тоже я выбирал. Щас позвоню пацанам, вывезем нафиг. Будешь на полу спать, умная такая.
Анжела смотрела на человека, с которым прожила семь лет. Она видела не мужа, а чужого, жадного, мелочного незнакомца, охваченного азартом разрушения.
— Значит, принцип такой: кто платил, тот и забирает? — уточнила она.
— Да! Именно так! — Эдуард торжествующе посмотрел на неё. — Учись, пока я жив!
— Хорошо.
Анжела прошла в коридор, взяла его сумку и достала связку ключей. Потом подошла к тумбочке, где лежали ключи от машины Эдуарда.
— Ключи дай сюда, — она протянула руку.
— Зачем? — насторожился он.
— Машину покупала я. Кредит закрывала я, со своих премий за проекты. Документы на меня. Значит, машина моя. Я её забираю. Прямо сейчас отгоню на платную стоянку.
Эдуард поперхнулся воздухом.
— Ты чё... мне на работу завтра!
— Это твои проблемы. Автобусы ходят отлично. А теперь второе.
Она вытащила из его связки ключ от входной двери и демонстративно позвенела им.
— Эту квартиру мне подарили родители на свадьбу. Оформлена она на меня. Ремонт мы делали вместе, но стены, пол и потолок — мои. Коммуналку платишь ты? Отлично, можешь забрать свою долю электричества и воды в ведрах. Но жить здесь будешь не ты.
— Ты меня выгоняешь? — Эдуард опешил. Весь его боевой запал начал испаряться, сменяясь страхом и злостью.
— Я следую твоему принципу. Моё — значит моё. Я забираю квартиру себе и дочери. А ты, со своим телевизором и сломанной логикой, — УБИРАЙСЯ.
— Да ты не посмеешь! — он сжал кулаки так, что вены на шее вздулись. — У нас ребенок!
— Ребенка ты вчера оставил без ужина, сожрав её порцию. И велосипед её отдал. Так что не прикрывайся Настей. Вон!
Эдуард стоял посреди кухни с телевизором в обнимку, выглядя глупо и нелепо. Он понял, что проиграл. Его козыри оказались пустышками против её флеш-рояля.
— Ах так... — прошипел он. — Ну и живи тут одна! Сдохнешь без мужика!
Он схватил телевизор, кое-как накинул куртку и выскочил из квартиры. Дверь захлопнулась, отрезая прошлую жизнь.
Анжела медленно выдохнула. Дрожи не было.
✨ Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
Прошло десять минут. Телефон ожил. Звонила золовка, Светлана. Анжела включила громкую связь и положила телефон на стол, наливая себе воды.
— Ты чё там устроила, стерва?! — визжала сестра мужа. — Брата моего на улицу выгнала?! Жадная ты тварь! Квартирой попрекаешь?! Да он на тебя лучшие годы потратил!
Анжела молча слушала поток брани. Словно помои лились из динамика. Она не перебивала. Зачем объяснять что-то человеку, который даже не хочет слушать?
— Чтоб у тебя пусто было! Мы на тебя в суд подадим! Всё отсудим! — орала Света.
Анжела нажала «отбой» и заблокировала номер.
Следом позвонила тетка Эдуарда, которую Анжела видела два раза в жизни.
— Анжелочка, как же так? — запричитала та, но с нотками агрессии. — Эдик такой хороший мальчик, а ты... Наглость это, деточка. Разве можно мужа выгонять? Надо терпеть, надо смиряться...
— Смиряться с воровством у собственной дочери? — спросила Анжела.
— Ой, ну подумаешь, велик! Дело житейское! А ты семью рушишь!
Блок.
Тишина продлилась до утра. Анжела забрала Настю от мамы, отвела в сад и вернулась домой, готовая к обороне. Но звонка в дверь не последовало.
Пришла свекровь. Сама, без звонка. Анжела напряглась, ожидая нового скандала, но Лариса Петровна выглядела уставшей и... виноватой.
— Можно? — спросила она тихо.
Анжела кивнула.
Свекровь прошла на кухню, села на то же место, где вчера сидел её сын, пожирающий детский ужин.
— Света звонила, — сказала Лариса Петровна, глядя в окно. — И Эдик звонил. Ночевал у Санька. Жалуется, грозится разводом. В суд пошел заявление писать.
Анжела молчала.
— Знаешь, — свекровь повернулась к невестке. — Я всю ночь не спала. После того, как ты мою сумку вывернула... Я сначала так разозлилась. Думала, убью тебя. А потом представила: вот я маленькая, и у меня забирают любимую куклу. Просто так. Потому что папа решил отдать её соседке. И мне стало так горько.
Она полезла в карман и достала конверт.
— Вот. Здесь деньги. За тот велосипед, что ты племяннику купила.
— Не нужно, — покачала головой Анжела.
— Нужно! — твердо сказала свекровь, хлопнув ладонью по столу. — Бери! Это мой сын натворил, я его воспитала таким эгоистом, мне и платить. Проглядела я, Анжела. Избаловали мы его. Думали, мужик растет, хозяин. А выросло... то, что выросло.
Лариса Петровна вздохнула, и плечи её опустились.
— Он сейчас там, у друга, весь из себя герой. Грозится, что квартиру поделит, машину заберет. Глупый. Ничего у него нет. И совести нет.
Она накрыла руку Анжелы своей ладонью. Ладонь была теплой и сухой.
— Слушай меня внимательно, дочка. Развод будет тяжелым. Он крови попьет немало. Света с теткой его накрутят. Но ты знай: я на твоей стороне. В суде, в опеке — где угодно. Я против сына не пойду открыто войной, мать всё-таки, но врать не стану. И Настю в обиду не дам.
Анжела почувствовала, как к глазам подступают слезы. Это было так неожиданно и так нужно сейчас.
— Спасибо, Лариса Петровна.
— Не за что. Ты мне глаза открыла. Жестко, но доходчиво. Сумку я, кстати, Насте другую купила, детскую, красивую. Та-то ей велика будет, — она слабо улыбнулась.
Эдуард действительно подал на развод. Он был уверен, что Анжела прибежит к нему, будет умолять вернуться, ведь «кому она нужна с ребёнком». Но телефон молчал. Друг Димон вернул сломанный велосипед и перестал общаться с Эдиком, посчитав того «мутным типом», который дарит хлам, а потом требует уважения. Второй друг, Санек, быстро устал от нытья Эдуарда и намекнул, что пора бы и честь знать, съезжать с квартиры.
Квартиру поделить не удалось — дарственная была оформлена грамотно. Машина также осталась у Анжелы. Эдуард, рассчитывавший на легкую победу и унижение жены, оказался в съемной комнате, с телевизором, который некуда было повесить, и со злобной сестрой, чья личная жизнь трещала по швам, и теперь она вымещала злобу на брате.
Он потерял семью, уважение матери и комфорт, променяв их на мелочное желание быть «хозяином» там, где нужно было быть просто любящим отцом. Велосипед с розовой корзинкой стал тем самым камнем, который обрушил лавину.
А Настя с Пашкой гоняли во дворе. Пашка — на крутом беговеле, а Настя — на своем велосипеде. Она иногда спрашивала про папу, но Анжела знала, как объяснить. В графике, если перспектива построена неверно, картина разваливается. Эдуард свою перспективу нарушил сам, и исправить её уже было невозможно.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»