— Они все хотели уйти. Но не ушли, - загадочно объяснила Ираида Петровна. Я нашла в шкафу свекрови фотографии женщин, и не могла поверить своим глазам…
Я открыла шкаф свекрови, потому что у меня закончился шампунь.
Свой я израсходовала еще неделю назад, и новый ещё не пришел. Ираида Петровна сказала: «Возьми мой, в шкафчике в ванной». Я взяла. Помыла голову. Волосы пахли ею — сухими травами и чем-то сладковатым, аптечным.
Я сидела на кухне с мокрой головой, и она смотрела на меня через стол. Улыбалась.
— Тебе идет, — сказала она. — Этот запах. Он твой.
Я не ответила. Я смотрела в окно на чужой двор, чужие деревья, чужую жизнь. Моя жизнь осталась в другом городе, за тысячу километров, в съемной квартире с обоями в цветочек, где я просыпалась по утрам и никому не должна была улыбаться.
Я вышла в коридор и увидела, что дверь в ее комнату приоткрыта.
Ираида Петровна ушла в магазин. Всегда в одно и то же время, ровно в одиннадцать, за молоком и хлебом. Ровно на сорок минут. Я знала это, потому что она сама сказала: «Я хожу с одиннадцати до без четверти двенадцать, чтобы ты знала, когда можешь побыть одна».
Она давала мне время побыть одной. Так заботливо.
Или проверяла, чем я буду заниматься в это время.
Я зашла в ее комнату. Не знаю зачем. Просто дверь была открыта. Просто я никогда там не была. Просто шампунь пах ею, и мне захотелось понять, откуда этот запах берется.
Комната пахла так же. Сухие травы, аптека, старость. В углу — иконы. На столе — кружевная салфетка, стопка книг, очки. На подушках — нкидка, связанная крючком, бежевая, с цветами.
И шкаф.
Старый, полированный, еще советский, которе с антресолями и скрипучими петлями. Я открыла створку. Платья, халаты, кофты, все пахнет ею, все висит ровными рядами, как солдаты в строю.
Я закрыла.
Потом открыла другую створку.
Там были полки. Белье, простыни, наволочки. И коробка. Обычная обувная коробка, из-под туфель, перетянутая резинкой.
Я не должна была ее открывать.
Я открыла.
Внутри лежали фотографии. Много. Старые, черно-белые, и цветные, выцветшие, с зубчатыми краями, и напечатанные уже в фотосалонах. Я села на пол, поставила коробку на колени и начала перебирать.
На первой фотографии — мужчина. Молодой, в военной форме, улыбается в камеру, рука на чьем-то плече. Плечо обрезано, того, кто стоял рядом, нет. Только рука, лежащая на пустоте.
Я перевернула. Сзади надпись: «Сергей, 1983».
Сергей — мой муж. Ему сейчас пятьдесят восемь. В восемьдесят третьем ему было... я посчитала. Пятнадцать. На фотографии — пятнадцать, да, худой, лопоухий, в форме. Военная форма? Какая военная форма в пятнадцать лет?
Я отложила фото. Достала следующее.
На этой — Сергей старше. Лет двадцать пять, стоит у машины, рядом с ним женщина. Блондинка, кудрявая, с широкой улыбкой и родинкой над губой. Он обнимает ее за талию. Она смотрит на него. Глаза влюбленные, дурацкие, как у меня, когда я смотрю на него по утрам.
Я перевернула. «Сережа и Лена, 1995».
Лена.
Я не знала никакой Лены. Сергей говорил, что до меня были только короткие романы, ничего серьезного. Он говорил: «Я ждал тебя, Валя. Все остальное — не в счет».
Я полезла дальше.
Фотография. Сергей, уже старше, лет тридцать пять. В руках — букет, рядом женщина в белом платье. Свадьба. Настоящая свадьба, с гостями, с шампанским, с тортом. Женщина худая, темноволосая, глаза узкие, скулы острые. Красивая. Злая.
На обороте: «Сережа и Ира, 2005. Счастье было».
Счастье было. Было, а не есть.
Я полезла дальше.
Еще одна. Сергей, на вид сорок лет, с ребенком. С девочкой лет пяти, смешной, в панамке, с мороженым на палочке. Рядом женщина — полная противоположность предыдущей. Мягкая, круглая, с добрым лицом и мешками под глазами. Уставшая.
Надпись: «Сережа, Света и Маша, 2010. Сочи».
Маша. Ребенок.
Я перебирала фотографии быстрее. Руки начали дрожать. Еще одна. Сергей с женщиной в ресторане. Еще одна. Сергей с женщиной на пляже. Еще одна. Сергей с женщиной в загсе — другой загс, другое платье, другие гости.
Я насчитала четыре разных женщины, разные фотографии в разные периоды. Четыре женщины, не считая меня. Четыре жены, о которых он не сказал ни слова. Четыре жизни, которые были до.
И ни одной надписи о том, что случилось потом. Только странная фраза на одном фото, на обратной стороне, выцветшая, почти нечитаемая: «Она согласилась».
Я сидела на полу с коробкой на коленях и не могла дышать. В ушах шумело. Я слышала, как стучит сердце, слишком громко, слишком быстро.
Щелкнул замок входной двери.
Я замерла.
— Валя? — голос Ираиды Петровны из прихожей. — Я вернулась.
Я сунула фотографии обратно в коробку, затянула резинку, поставила на полку, закрыла дверцу шкафа. Выскочила, прикрыла за собой дверь ее комнаты, как она была, встала у окна, делая вид, что смотрю на улицу.
Сердце колотилось где-то в горле.
Она поставила сумку с продуктами на пол, посмотрела на меня. Улыбнулась.
— Отдыхаешь? — спросила она.
— Да, — сказала я. — На балкон выходила.
— А почему дверь в мою комнату открыта? Я же закрывала.
Я сглотнула.
— Сквозняк, наверное. Окно на кухне было открыто.
Она посмотрела на меня долго. Очень долго. Потом улыбнулась снова.
— Ну да, сквозняк. Пойду разберу продукты.
Она ушла на кухню. Я стояла у окна и смотрела на свои пальцы. Они дрожали.
Я не спала всю ночь.
Сережа вернулся через три дня. Он работает вахтовым методом — пятнадцать дней там, пятнадцать дома. В этот раз приехал поздно, я уже лежала в кровати, но не спала. Я всегда не сплю, когда он уезжает.
Он вошел в спальню, наклонился, поцеловал меня в висок. Пахло дорогой, бензином и чужим табаком. Он не курит.
— Скучала? — спросил он.
— Да, — сказала я.
Он пошел в душ. Я лежала и смотрела в потолок. Я хотела спросить его про Лену, про Иру, про Свету, про ту, четвертую, имени которой я не нашла. Я хотела спросить, почему он врал. Почему сказал, что до меня ничего не было.
Я не спросила.
Он вышел из душа, лег рядом, обнял меня, прижал к себе. Теплый, пахнущий гелем для душа, его запахом, знакомым, любимым.
— Ты какая-то напряженная, — сказал он. — Что случилось?
— Ничего. Просто устала.
— Мама не достает?
— Нет. Все нормально.
— Ну смотри. Если что — говори.
Я кивнула в темноту. Он уже засыпал. Он всегда засыпал быстро, как человек, который привык спать, когда выпадает момент. Вахта приучила.
Я лежала рядом и смотрела на его лицо. Пятьдесят восемь лет. Усталое, с морщинами у глаз, с сединой на висках, которую он закрашивал — я знала, видела краску в ванной. Спокойное лицо. Лицо человека, который ничего не боится.
Или которому нечего бояться, потому что все страшное уже случилось.
На следующий день я снова зашла в ее комнату.
Ираида Петровна ушла за молоком. Ровно в одиннадцать. Я подождала пять минут, на всякий случай, потом открыла дверь и подошла к шкафу.
Я вытащила коробку. Села на пол. Достала фотографии.
Я разложила их на полу в хронологическом порядке. Лена, 1995. Ира, 2005. Света, 2010. И четвертая, без имени, примерно 2015 год.
Четыре женщины. Четыре жены.
Я смотрела на них и искала общее. Лена — блондинка, кудрявая, мягкая. Ира — темная, острая, злая. Света — полная, добрая, уставшая. Четвертая — маленькая, похожая на птичку, с большими глазами и тонкими пальцами.
Они были разными. Совсем разными. Ни одна не походила на другую.
Кроме одного.
У всех была родинка. У Лены — над губой. У Иры — на шее, под левым ухом. У Светы — на скуле. У четвертой — на виске, у самого глаза. Но родинка была у каждой.
Я прикоснулась к своему лицу. У меня нет родинок.
Я сидела на полу с фотографиями в руках и пыталась понять, что это значит. Просто совпадение? Он любил женщин с родинками? Но тогда почему я — без?
Дверь скрипнула.
Я подняла голову.
В дверях стояла Ираида Петровна.
Она смотрела на меня. На фотографии, разложенные по всему полу. На коробку. На мои руки, сжимающие снимок Лены из девяносто пятого.
— Валя, — сказала она. — Ты не закрыла дверь.
Я не могла пошевелиться.
— Я думала, ты научилась закрывать, — сказала она. — Я же тебя учила.
Она вошла в комнату, аккуратно обошла фотографии, села на кровать. Сложила руки на коленях. Посмотрела на меня.
— Ты знаешь, сколько времени? — спросила она.
Я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Она вернулась на пятнадцать минут раньше.
— Я забыла кошелек, — сказала она. — Хорошо, что забыла. Плохо, что ты не закрыла дверь.
Я молчала.
— Ты нашла фотографии, — сказала она. — Это хорошо. Значит, время пришло.
— Какое время?
— Время поговорить.
Она взяла с пола фотографию Лены, посмотрела на нее, погладила пальцем край.
— Лена, — сказала она. — Хорошая была девочка. Готовила вкусно. Борщ у нее получался — пальчики оближешь. Но борщ — это не главное. Главное — характер.
Она отложила Лену, взяла Иру.
— Ира. С характером было плохо. Стерва, каких поискать. Пила. Сережа мучился с ней три года. А потом она ушла.
— Ушла?
— Да. Собрала вещи и ушла. Сказала, что устала от свекрови. Представляешь?
Она улыбнулась. Странная улыбка, не злая, не грустная. Пустая.
— Света, — она взяла следующую фотографию. — Добрая, тихая. Дочку родила, Машеньку. Хорошая девочка Машенька. Но Света болела. Сердце слабое. Не выдержало.
— Она умерла?
— Умерла. Давно. Машенька сейчас у бабушки живет, у Светиной матери. Мы не общаемся.
Я смотрела на фотографию девочки с мороженым. Маша. Если ей было пять в 2010-м, сейчас ей... двадцать один. Взрослая.
— А эта? — я показала на четвертую, безымянную.
— Аня, — сказала Ираида Петровна. — Хорошая. Тоже ушла. Сказала, что я ее душила. Представляешь? Я заботилась о ней, готовила, убирала, а она — душила.
Она сложила фотографии в стопку, аккуратно, ровно, как колоду карт.
— Знаешь, что у них общее? — спросила она.
— Родинки, — сказала я.
Она подняла бровь.
— Ты заметила. Молодец. Но нет. Не родинки.
Она помолчала.
— Они все хотели уйти. Лена хотела, Ира хотела, Света... Света не хотела, но ей пришлось. Аня хотела. Все хотели.
— И что?
— И ничего. Не ушли.
Она смотрела на меня. Глаза светлые, выцветшие, почти прозрачные.
— Я не понимаю, — сказала я.
— Поймешь. Со временем.
Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Достала с полки коробку, точно такую же, как та, с фотографиями. Поставила на пол передо мной.
— Открой, — сказала она.
Я открыла.
Внутри лежали вещи. Часы, женские, маленькие, на тонком ремешке. Кольцо, простое, серебряное. Засушенный цветок в прозрачном пакетике. Блокнот в кожаном переплете. И расческа, старая, деревянная, с выпавшими зубьями.
— Это Лена, — сказала Ираида Петровна, показывая на часы. — Она забыла, когда уходила. А это Ира, — кольцо. — Сняла и оставила на тумбочке. А это Света, — цветок. — Она любила сушить цветы. А это Аня, — блокнот. — Писала стихи.
Я смотрела на вещи и не могла понять, зачем она мне это показывает.
— Они не забрали, — сказала я.
— Да.
— Почему?
— Потому что не успели.
Она закрыла коробку, поставила обратно в шкаф, задвинула на полку.
— Валя, — сказала она. — Ты любишь моего сына?
— Да.
— Сильно?
— Да.
— Готова жить с ним всю жизнь?
— Да.
— И со мной?
Я промолчала.
Она улыбнулась. Та же улыбка — пустая, спокойная.
— Никто из них не был готова, — сказала она. — Все хотели уйти. Лена хотела в Москву, к матери. Ира хотела к любовнику. Света... Света просто хотела покоя. Аня хотела жить отдельно. Все хотели. Их больше нет. Но никто не ушел.
— Как это — больше нет, но никто не ушел?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом наклонилась и подняла с пола волосок. Длинный, темный, мой.
— У тебя выпадают, — сказала она. — Надо витамины пить.
Она зажала волос в кулаке и вышла из комнаты.
Я сидела на полу одна. Фотографии лежали стопкой рядом со мной. Четыре женщины. Четыре жизни. Никто не ушел.
Я не спала три ночи.
Сережа уехал обратно на вахту. Перед отъездом обнял меня, поцеловал, сказал: «Ты какая-то бледная, давай, кушай нормально». Я кивнула. Я не ела нормально уже неделю.
Я ходила по квартире и смотрела на вещи. На чайник, который кипятила Ира. На полку, на которой стояли книги Ани. На вышивку на стене — ее делала Света. На скатерть на столе — Лена выбирала в магазине.
Они были здесь. Все четыре. Их вещи, их истории, их следы. Ираида Петровна ничего не выбросила. Она хранила всё.
Я подошла к шкафу в спальне. Наш шкаф с Сережей. Я открыла дверцу, сдвинула свои вещи в сторону и увидела на дальней полке стопку чужого белья.
Я достала.
Шелковый халат, бордовый. Ночная рубашка, белая, с кружевами. Комплект белья, черный, дорогой, с биркой, которую так и не срезали.
Я понюхала халат. Он пах пылью и чем-то сладким. Тем же, чем пахнет комната Ираиды Петровны.
Я повесила обратно.
Вечером я сидела на кухне и пила чай. Ираида Петровна вязала в кресле. Спицы стучали ровно, как метроном.
— Ираида Петровна, — сказала я. — А где они?
Она подняла глаза.
— Кто?
— Лена. Ира. Света. Аня.
Она отложила вязание.
— Ты же знаешь. Лена ушла. Ира ушла. Света умерла. Аня ушла.
— Куда ушли?
— Уехали. Не знаю, куда.
— А вещи почему остались?
— Не захотели забирать.
— Все?
Она помолчала. Взяла спицы, снова начала вязать.
— Валя, — сказала она. — Ты любишь своего мужа?
— Да.
— Любишь эту квартиру?
— Да.
— Любишь меня?
Я промолчала.
— Не любишь, — сказала она. — Это нормально. Никто не любит. Сначала любят, а потом перестают. Все перестают.
Она связала ряд. Другой.
— Ты хочешь уйти? — спросила она.
Я посмотрела на неё. На её руки, узловатые, с выступающими венами. На её лицо, старое, спокойное, без единой морщины злости. На её глаза — светлые, прозрачные, как вода в стакане.
— Я не знаю, — сказала я.
— Это плохо, — сказала она. — Если не знаешь, значит, еще не время.
— Не время для чего?
— Для решения.
Она встала, подошла к плите, налила себе кипятку. Села обратно.
— Знаешь, Валя, — сказала она. — Я всю жизнь забочусь о своем сыне. Сначала одна, потом с вами. Я кормлю, убираю, стираю, глажу. Я делаю всё, чтобы ему было хорошо. Чтобы вам было хорошо. А вы всё хотите уйти.
— Я не хочу уйти.
— Хочешь. Ты уже думала об этом. Я вижу.
Я молчала.
— Не надо врать, — сказала она. — Я чувствую ложь. Как запах. От тебя пахнет ложью последние дни. С тех пор, как ты открыла шкаф.
Она отпила чай.
— Я не держу, — сказала она. — Можешь идти. Но сначала подумай: куда? К матери? У тебя мать в коммуналке, с соседкой-алкоголичкой и ЗЭКом? К подругам? У тебя нет подруг, ты мне сама говорила. На съемную квартиру? Денег нет, ты не работаешь, Сережа дает тебе на карманные расходы, но на квартиру не хватит.
Она перечислила всё это спокойно, как зачитывала список покупок.
— Ты никуда не уйдешь, Валя. Потому что тебе некуда идти.
Я смотрела в чашку. Чай остыл. На поверхности образовалась пленка.
— Лена тоже хотела уйти, — сказала Ираида Петровна. — К матери в Омск. Мать звала. Но билеты дорогие, а денег не было. Она откладывала. Полгода откладывала. А потом перестала.
— Почему?
— Потому что я сказала ей, что она беременна. Она обрадовалась. Думала, ребенок всё изменит. А ребенок не изменил. Она всё равно хотела уйти. Но не успела.
— Что случилось?
Ираида Петровна допила чай, поставила чашку в раковину.
— Выкидыш, — сказала она. — На пятом месяце. Упала с лестницы. Я же говорила: не носи каблуки, уже срок, пол скользкий. Не послушала.
Она вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок.
— Я спать, — сказала она. — Ты тоже ложись. Завтра будем полы мыть.
Она ушла в свою комнату. Через минуту свет погас.
Я сидела на кухне до трёх ночи. Смотрела в окно на чужие окна, в которых горел свет, потом тушили свет, потом зажигали снова. Жизнь шла. Везде, кроме этой квартиры.
Я пошла в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Перед глазами стояли фотографии. Четыре женщины. Четыре пары глаз. Все смотрели на меня. Все молчали.
Я не спала до утра.
Утром я мыла полы.
Ираида Петровна стояла надо мной и смотрела. Тряпка, ведро, вода. Я ползала на коленях по кухне, и она смотрела.
— Лучше отжимай, — сказала она. — Разводы останутся.
Я отжимала.
— Углы не забывай.
Я лезла в углы.
— Хорошо, — сказала она. — Учишься.
Я вылила грязную воду в унитаз, прополоскала тряпку, повесила сушиться. Села на табуретку. Руки красные, колени болят.
— Ираида Петровна, — сказала я. — А что случилось с Аней?
Она стояла у плиты, мешала суп.
— С Аней? Уехала.
— Куда?
— На север. К родителям. Говорила, там работа хорошая.
— А вещи почему оставила?
— Легко собралась. Сказала, потом заберёт. Не забрала.
Она попробовала суп, посолила.
— Ты ешь давай. Остынет.
Я не хотела есть. Я смотрела на её спину, на её халат, на её седые волосы, собранные в пучок.
— Ираида Петровна, — сказала я. — А где они сейчас?
Она обернулась.
— Кто?
— Они. Все.
Она посмотрела на меня долго. Потом улыбнулась.
— Здесь, — сказала она. — Все здесь.
Она обвела рукой кухню. Стол, стулья, шкафы, полки.
— Лена любила этот чайник, — она показала на заварочный, фарфоровый, с цветочками. — Ира выбрала эту плитку. Света вышивала салфетки. Аня выбирала посуду. Они все здесь. Просто ты их не видишь.
Я смотрела на плитку. На салфетки. На чайник. На тарелки, на чашки, на ложки.
Всё чужое. Всё не мое.
— Ты тоже станешь частью этого дома, — сказала Ираида Петровна. — Как они. Со временем. Если захочешь.
— А если не захочу?
Она пожала плечами.
— Захочешь.
Она отвернулась к плите.
Я сидела и смотрела на её спину. Халат, застиранный, с вытянутыми локтями. Пучок седых волос. Руки, которые мешают суп.
Я думала о Лене, которая хотела уехать к матери. Об Ире, которая хотела к любовнику. О Свете, которая хотела покоя. Об Ане, которая хотела жить отдельно.
Никто не ушел. Но никого нет.
Я встала, подошла к окну. Посмотрела на улицу. Женщина везла коляску. Мужчина нес пакет с продуктами. Девочка в розовой куртке прыгала через скакалку.
Жизнь.
Там, за окном.
А здесь, внутри, — тишина, запах супа, и её глаза, которые смотрят в мою спину.
Я обернулась.
Она смотрела.
— Суп готов, — сказала она. — Садись есть.
Я села.
Прошло две недели.
Сережа вернулся с вахты. Я встречала его в прихожей, как всегда. Помогла снять куртку, поставила чайник, нарезала бутерброды. Ираида Петровна сидела в кресле и вязала.
— Как вы тут? — спросил Сережа.
— Нормально, — сказала я.
— Мам?
— Хорошо, сынок. Валя помогает. Полы мыла на той неделе.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
— Молодец.
Я улыбнулась в ответ.
Ночью я лежала рядом с ним и смотрела в потолок. Он спал. Он всегда спал.
Я думала о том, что должна спросить его про Лену, про Иру, про Свету, про Аню. Про четырёх женщин, которые были до меня. Про четыре жизни, которые остались в этой квартире.
Я не спросила.
Потому что боялась ответа.
Не того, что он скажет. А того, что он не скажет ничего. Просто посмотрит на меня своими спокойными глазами и скажет: «Спи, Валя. Завтра трудный день».
Я закрыла глаза.
Утром я пошла в ванную. Открыла шкафчик, достала шампунь. Ираиды Петровны. Она сказала: «Пользуйся, у меня много». Я помыла голову. Волосы пахли ею. Сухие травы, аптека, что-то сладковатое.
Я вытерла волосы полотенцем, посмотрела в зеркало.
На шее, под левым ухом, появилась маленькая точка. Как укус комара.
Я прикоснулась пальцем. Не больно.
Я вышла из ванной. Ираида Петровна стояла в коридоре.
— Доброе утро, — сказала она. — Хорошо спала?
— Да.
Она посмотрела на мою шею. Улыбнулась.
— У тебя тут что-то, — сказала она. — Не чешется?
— Нет.
— Пройдёт. Это бывает.
Она ушла на кухню.
Я пошла в спальню, подошла к зеркалу, снова посмотрела на точку под ухом.
Маленькая.
Как родинка.
Рекомендую почитать: