Она красила губы, не закрывая дверь в ванную.
Я видел отражение в зеркале. Спина прямая, подбородок вздернут, рука движется ровно, без дрожи. Помада — «вишня в шоколаде», семьсот восемьдесят рублей, я помню цену, потому что она оставила чек в кармане куртки, а куртку повесила в прихожей, и чек выпал, когда я искал перчатки.
Я искал перчатки минуту. Чек читал полчаса.
«Вишня в шоколаде». Тон двадцать семь.
У нее есть любовник.
Я знаю это на сто процентов, и у меня нет ни одного доказательства. Ноль целых ноль десятых. Если я скажу ей: «У тебя кто-то есть», она посмотрит на меня своими круглыми прекрасными глазами, цвет — жидкий мед, и скажет: «Степ, ты переработал». Или: «Тебе бы к психологу, дорогой». Или: «Боже, какой ты смешной, когда ревнуешь».
Она скажет это ласково. Потому что Анжела никогда не кричит. Анжела никогда не бьет посуду. Анжела никогда не уходит, хлопая дверью.
Анжела просто красит губы, закрывает, кладет его в косметичку, косметичку — в сумку, сумку вешает на плечо, целует меня в щеку — помада не оставляет следов, она промокнула салфеткой, я слышал, как шелестит бумага, — и говорит: «Я на тренировку, Стёпа, ужин в холодильнике».
Я смотрю на часы. Девятнадцать сорок три.
Фитнес закрывается в двадцать два. Ей ехать двадцать минут. Тренировка — час. Обратно двадцать минут. Дома она будет в двадцать один двадцать.
Если не заедет к нему.
Я сажусь за стол. Открываю ноутбук. Закрываю ноутбук. Иду на кухню, открываю холодильник. Ужин в холодильнике — куриная грудка на пару, гречка, салат из огурцов без масла. Я ем это каждый день. Анжела говорит, правильное питание — основа долголетия.
Анжела ест то же самое. Когда она дома.
Вчера она пришла в двадцать три десять.
Сказала: «После тренировки задержалась, мы с девочками пили чай». Я кивнул. Я спросил: «Какой чай?» Она сказала: «Зеленый с жасмином». От неё пахло не жасмином. Пахло сигаретами и чужим парфюмом.
Анжела не курит.
Я считаю до ста.
На пятьдесят семь я слышу звук открывающейся двери. Раньше, чем через двадцать минут. Я смотрю на часы. Прошло семь.
Она стоит в прихожей, снимает кроссовки. Лицо раскрасневшееся, волосы влажные на висках. Я вижу капли пота на шее.
— Забыла ключи от шкафчика, — говорит она. — Пришлось вернуться.
Я киваю.
Она проходит в спальню, я слышу, как открывается ящик комода. Что-то ищет. Я не спрашиваю что. Она не говорит.
Через минуту она выходит, снова целует меня в щеку, и снова дверь закрывается.
Я сижу за столом. Куриная грудка остыла. Я смотрю на свою тарелку и вижу её лицо. Раскрасневшееся, влажное, живое.
Она забыла ключи от шкафчика.
Ключи от шкафчика лежат у неё в косметичке. Она никогда не вынимает их оттуда. Я знаю это, потому что однажды мы вместе собирались в бассейн, и она сказала: «Стёпа, подай мне сумку, у меня там ключи».
Я подал. Она открыла косметичку, достала блеск для губ, пудру, расчёску и на самом дне, под запасной прокладкой, — два маленьких ключа на синем брелоке.
Ключи не могли остаться в шкафчике. Потому что шкафчик запирается снаружи. Чтобы забыть ключи внутри, надо сначала закрыть шкафчик, потом открыть его, вынуть ключи и оставить их на полке. Зачем?
Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.
Я только знаю, что у неё есть любовник. И что я никогда не смогу это доказать.
Мы познакомились четыре года назад.
Я стоял в очереди в кофейне, перебирал в уме пункты еженедельного отчёта, смотрел на часы и нервничал, потому что совещание через двадцать минут, а я без кофе не могу формулировать мысли, у меня рот пересыхает и начинается лёгкая дрожь в пальцах.
Она стояла передо мной.
Я запомнил её спину. Не потому, что она была красивая — хотя да, была, — а потому, что она стояла не так, как все. Она не переминалась с ноги на ногу. Не смотрела в телефон. Не вздыхала, не закатывала глаза, не проверяла время.
Она просто стояла. Прямая, спокойная, как будто у неё впереди была вечность, а не пятнадцать минут до совещания.
Потом она обернулась. Посмотрела на меня. Улыбнулась.
— У вас ручка течёт, — сказала она. — В кармане.
Я посмотрел вниз. Из нагрудного кармана пиджака расползалось синее пятно. Я ударил себя ладонью по груди, как будто тушил пожар, вытащил ручку, посмотрел на испачканные пальцы.
— Блин, — сказал я. — Блин, блин, блин.
Она засмеялась. Не громко, не насмешливо. Она засмеялась так, будто я сказал что-то очень смешное и очень родное.
— Давайте я вам салфетку дам, — сказала она.
Она достала из сумки пачку бумажных платков, вытащила один, взяла мою руку и начала вытирать пальцы. Спокойно, тщательно, как мама вытирает руки ребёнку после прогулки.
Я смотрел на её макушку. Волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились, падают на шею. Шея тонкая, бледная, с родинкой под левым ухом.
— Готово, — сказала она. — Но пиджак тоже придётся в химчистку нести.
— Да, — сказал я. — Спасибо.
— Не за что.
Она улыбнулась ещё раз, повернулась к стойке, взяла свой заказ и ушла. Я стоял и смотрел, как она идёт к выходу. Она шла легко, быстро, чуть покачивая бёдрами. На ней были бежевые брюки и белая блузка. Ничего особенного. Но я смотрел.
— Ваш заказ, — сказал бариста.
Я вздрогнул. Взял кофе. Вышел на улицу. Анжелы уже не было.
Я опоздал на совещание на четырнадцать минут. Шеф посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Степан Петрович, у вас всё в порядке?» Я сказал: «Да». Я сказал: «Ручка протекла». Никто не засмеялся.
Весь день я думал о её пальцах на моей ладони.
Через неделю я снова пошёл в ту кофейню. В то же время. Я не надеялся её увидеть. Я вообще ни на что не надеялся. Я просто хотел выпить кофе.
Она стояла там же. Передо мной.
— У вас опять течёт? — спросила она, обернувшись.
— Нет, — сказал я. — Я купил новую.
— Какую?
— «Паркер».
Она подняла бровь.
— Вот как.
— Да.
Она улыбнулась.
— Меня Анжела зовут.
— Степан.
Мы пожали руки. Её ладонь была тёплая и сухая. Я снова почувствовал эту странную дрожь, согревающую. Как будто внутри включили обогрев.
Через три месяца мы поженились.
Я помню день свадьбы. Я стоял в ЗАГСе и смотрел на неё, и думал: это ошибка. Не потому, что я её не люблю. А потому, что я слишком её люблю. Потому что она слишком яркая, слишком быстрая, слишком лёгкая. Потому что я — тяжёлый. Я вязну в деталях, перемалываю по сто раз одно и то же, не могу заснуть, если не проверил замок на входной двери три раза. А она засыпает за минуту, даже не выключив свет.
Я думал: она устанет от меня. Через год. Через два. Она поймёт, что я не её скорость, не её вес, не её уровень. И уйдёт.
Я сказал ей это. За неделю до свадьбы.
Мы сидели в парке, ели мороженое, я смотрел, как она слизывает капли с вафли, и вдруг сказал:
— Ты не обязана.
Она подняла глаза.
— Что?
— Выходить за меня. Ты не обязана. Если передумаешь — я пойму.
Она посмотрела на меня очень долго. Потом отложила мороженое, взяла моё лицо в ладони и сказала:
— Стёпа. Я никогда ничего не делаю, потому что обязана. Я делаю, потому что хочу. Я хочу за тебя. Понял?
Я кивнул.
— Скажи вслух.
— Понял.
— Что ты понял?
— Что ты хочешь за меня.
— Правильно. А теперь ешь своё мороженое, оно тает.
Я ел. Оно таяло. Капало на пальцы. Она смеялась и вытирала мне руки салфетками. Те же самые движения. Спокойные, тёплые, уверенные.
Я думал: я самый счастливый человек на земле.
Я не знал тогда, что счастье — это не точка прибытия. Это перрон, с которого рано или поздно отправляется поезд. И ты остаёшься стоять с чемоданом, полным салфеток и планов на совместную старость.
Первый звонок прозвенел через год.
Она задержалась на работе. Потом ещё на час. Потом написала: «Подруга позвала в кино, ночной сеанс, три фильма. Не жди». Я не ждал. Я сидел на кухне, пил чай и смотрел на её косметичку, оставленную на тумбочке в прихожей.
Она никогда не оставляла косметичку. Она говорила: «Вдруг мне понадобится помада, а я без неё, как без рук». Она возила помаду везде. Даже в магазин за хлебом.
В этот раз она оставила.
Я открыл косметичку. Там лежали: пудра, тональный крем, тени, подводка, тушь, блеск для губ, помада «вишня в шоколаде» — тогда ещё не было этого чека, это случится позже — и ключи от шкафчика.
Я закрыл косметичку. Поставил на место. Сел обратно на кухню.
Я сидел до трёх ночи. Она пришла в четверть четвёртого. Сказала: «Фильм был дурацкий». Я спросил: «Какой?» Она сказала: «Французская комедия, я даже название не запомнила, какой-то тупой боевик и на третьем я вообще спала».
Я не проверял расписание кинотеатров. Я просто кивнул и пошёл спать.
Я лежал рядом с ней и смотрел в потолок. Она дышала ровно, спала без задних ног. Засыпает за минуту, даже не выключив свет.
Свет был выключен. Я выключил.
Второй звонок — через полтора года.
Я нашёл чек из ресторана. Не в её сумке — она стала аккуратнее прятать, — а в мусорном ведре. Маленький клочок бумаги, испачканный кофейной гущей. Я развернул его над раковиной, промыл водой.
«Бранч на двоих. Счёт: 3400 р. Оплачено картой *8745».
У неё карта 2310. У меня 4500.
Я залез в интернет-банк. Проверил историю операций по её карте — у меня был пароль, она сама дала, для совместных покупок. В тот день никаких трат не было.
Я проверил свою. Тоже пусто.
Значит, чужая карта. Чужой кошелёк. Чужой мужчина.
Я спрятал в ящик с шерстяными носками, которые она связала мне на прошлый Новый год. Я не знаю, зачем я это сделал. Чтобы доказательство было. Чтобы не сойти с ума и не придумать всё это.
Я не сошёл с ума. Я просто стал следить.
Не так, как в кино. Не стоял под домом, не нанимал детектива, не ставил жучки. Я просто смотрел. Слушал. Запоминал.
Она уходит в фитнес в 19:40. Приходит в 21:20. Иногда в 22:10. Иногда в 23:00. Она говорит: «Тренировка затянулась». Я киваю.
Она покупает новое бельё. Шёлк, кружево, очень дорогое. Я вижу коробку в её шкафу, не распакованную. Через неделю коробка исчезает, бельё — на ней. Я не спрашиваю, для кого. Она не говорит.
Она начинает душиться по утрам. Раньше она душилась вечером, перед сном, говорила: «Чтобы ты засыпал с моим запахом». Теперь она душится утром. Перед работой и фитнесом.
Я не спрашиваю, почему. Я знаю ответ.
Я перестаю спать.
Ложусь в 23:30, ворочаюсь до двух, засыпаю на час, просыпаюсь в три, снова ворочаюсь до пяти. В пять тридцать встаю, иду на кухню, варю кофе, смотрю в окно.
Анжела спит. Она спит всегда. Она не знает, что я не сплю. Она не знает, что я знаю.
Я ни разу не сказал ей.
Потому что если я скажу — она уйдёт. Или, хуже, останется, но будет смотреть на меня с жалостью. Или, ещё хуже, скажет: «Тебе показалось, Стёпа, у тебя паранойя». И я начну думать: а вдруг показалось? Вдруг я всё придумал? Вдруг я сам разрушаю то, что люблю, своими подозрениями?
Я не хочу это проверять.
Я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы она смотрела на меня и говорила: «Стёпа, у тебя ручка течёт». Чтобы вытирала мне пальцы. Чтобы смеялась, и я мог смеяться с ней, а не делать вид.
Этого больше нет.
Есть я, сидящий на кухне в пять утра, и она, спящая в спальне, и между нами коридор длиной в три метра и пропасть шириной в год.
Я пошёл к Косте.
Костя — мой друг. Мы учились вместе на первом курсе, потом он бросил институт, открыл шиномонтаж, потом ещё один, потом сеть. Сейчас у него тридцать две точки, «Порше» и жена, которую он не любит и не скрывает этого.
Костя — единственный человек, с которым я могу не притворяться.
Мы сидим в его машине. Он курит, открыв окно, хотя на улице минус пять. Я говорю ему про чек. Про помаду. Про ключи от шкафчика. Про фитнес в 23:00. Про то, что я не сплю пять месяцев.
Костя слушает. Не перебивает. Докуривает сигарету, тушит её в пепельнице, достаёт следующую.
— Стёпа, — говорит он. — Ты когда последний раз е*ал её?
Я молчу.
— Я серьёзно. Вспомни дату.
— Месяц назад, — говорю я. — Или полтора.
— Она инициировала?
— Нет.
— Ты?
— Я пытался. Она сказала, устала.
Костя кивает. Затягивается. Выдыхает дым в открытое окно.
— Слушай сюда, — говорит он. — У неё есть е*арь. Ты это знаешь, я это знаю, она знает, что ты знаешь. Вопрос: что ты будешь делать?
Я молчу.
— Вариантов три. Первый: ты собираешь манатки и уходишь. Второй: ты выгоняешь её на**й. Третий: ты продолжаешь жить как сейчас и сходишь с ума.
— Четвёртый, — говорю я. — Я могу найти доказательства.
— Зачем?
— Чтобы предъявить.
— Чтобы что? — Костя поворачивается ко мне всем корпусом. — Она скажет: «Да, Стёпа, я сплю с другим, прости». И ты уйдёшь? Или она уйдёт? Или вы останетесь, и ты будешь напоминать ей об этом каждый день, пока она не возненавидит тебя окончательно?
Я не отвечаю.
— Значит, нужен пятый вариант, — говорит Костя. — Заведи любовницу и не парься. С такими стервами по-другому нельзя.
Я смотрю на него.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Я не могу.
— Почему?
— Я женат.
— Ха. И что?
— Я люблю её.
Костя смотрит на меня очень долго. Потом убирает сигарету, закрывает окно, поворачивает ключ зажигания.
— Стёпа, — говорит он. — Любовница — это не про любовь. Это про сохранение того, что есть. Ты не уходишь из семьи. Ты не изменяешь — в смысле, не предаёшь. Ты просто даёшь себе возможность переключиться от своих навязчивых мыслей о неверной жене.
Я молчу.
— Сейчас ты загибаешься. Ты не спишь, не ешь, не работаешь. Ты превратился в тень, которая ходит по квартире и собирает чеки из мусорки. Это не жизнь. Это агония.
Он трогается с места. Мы едем в молчании. Я смотрю на фонари, на витрины, на людей, которые идут по своим делам, не зная, что у меня внутри развороченный бункер, где вместо воздуха — пыль.
— Подумай, — говорит Костя на прощание. — Время идёт.
Я выхожу из машины. Стою на тротуаре. Смотрю, как его наполированный «Порше» скрывается за поворотом.
Заведи любовницу.
Я никогда не изменял. Даже в мыслях. Даже когда Анжела не смотрела в мою сторону неделями, даже когда она целовала меня в щёку сухими губами, даже когда я лежал рядом с ней и чувствовал, что между нами океан, — я не думал о других женщинах.
Я думал только о ней. Как вернуть ту, прежнюю. Как починить то, что сломалось.
Я не знал, что чинить. Я не знал, что сломалось.
Я просто знал, что мне холодно. И что я не могу так больше.
Через две недели я зарегистрировался на сайте знакомств.
Не для се*са. Я сам себе это говорил. Просто посмотреть. Просто понять, могу ли я вообще. Просто проверить, жив ли я ещё.
Я выбрал аватарку — фото с корпоратива, где я улыбаюсь и держу бокал. Написал в анкете: «Степан, 39, ищу общение». Никаких намёков. Никаких обязательств.
Через час пришло первое сообщение.
«Привет! Ты любишь собак?»
Я не люблю собак. У меня аллергия на шерсть. Но я написал: «Люблю».
Её звали Лена. Ей было 32. У неё был стаффордширский терьер и развод два года назад. Она работала ветеринаром.
Мы встретились через три дня.
Я сказал Анжеле, что у меня совещание с партнёрами из Казани. Она кивнула, не отрываясь от телефона. Я надел пиджак — тот самый, с ручкой, пятно давно вывели, но я всё равно помнил его синий след. Вышел из дома.
В кафе было шумно. Лена сидела у окна, гладила по голове стаффордшира, который лежал у её ног. Собака смотрела на меня с ленивым презрением.
— Не бойся, — сказала Лена. — Она добрая.
Я сел напротив. Заказал кофе. Лена рассказывала про свою работу, про бывшего мужа, про то, как трудно одной, но она справляется. Я слушал и смотрел на её руки.
Короткие ногти, без лака. Кожа сухая, с мелкими трещинками — от частого мытья с мылом. На безымянном пальце — до сих пор след от кольца.
Она не носила обручальное уже два года, но кольцо оставило метку.
— Ты женат? — спросила она.
— Да.
— Долго?
— Четыре года.
— Счастлив?
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Вопрос на миллион.
— Не знаю.
Она кивнула, будто я сказал что-то очень точное.
— Ты не обязан отвечать, — сказала она. — Мы же просто кофе пьём.
Мы пили кофе. Я смотрел на её руки. Она гладила собаку. Собака сопела. За окном темнело, и свет фонарей падал на стол, на чашки, на её лицо.
Она не была красивой. Не так, как Анжела. У неё были слишком широкие скулы и слишком тонкие губы, и она смеялась громко, почти по-мужски. Но когда она смеялась, её глаза становились тёплыми. Как будто внутри у неё горела печка.
Я вспомнил, как Анжела смеялась в кофейне. Четыре года назад. Тоже громко. Тоже тепло.
Я не слышал этого смеха уже давно.
— Ещё встретимся? — спросила Лена, когда мы выходили.
— Да, — сказал я. — Если ты не против.
— Я не против.
Она улыбнулась, взяла собаку на поводок и пошла к метро. Стаффордшир обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было презрения. Было что-то вроде: «Не обмани».
Я не обманул.
Я встречался с Леной три раза. Мы пили кофе, гуляли в парке, разговаривали. Я рассказал ей про Анжелу. Про чек. Про фитнес. Про то, что я не сплю пять месяцев.
Она слушала. Не перебивала. Кивала.
— Ты её всё ещё любишь, — сказала она. Это был не вопрос.
— Да.
— Тогда зачем ты здесь?
Я не знал. Я правда не знал. Я думал, что Костя прав — мне нужен тумблер, переключение, нужен кто-то, кто не смотрит сквозь меня, кто видит, что я есть. Но Лена смотрела, и я чувствовал себя не легче, а тяжелее. Как будто я предавал не Анжелу, а себя.
— Ты не готов, — сказала Лена. — Это нормально.
— Прости.
— Не извиняйся. Ты ничего мне не должен.
Она взяла мою руку. Провела пальцем по костяшкам. Тёплые пальцы, сухая кожа.
— Если захочешь просто поговорить — звони. Без обязательств.
Я кивнул.
Мы больше не встретились.
Костя позвонил через неделю.
— Ну что? — спросил он.
— Ничего.
— Не завёл никого?
— Завёл. Но не получилось.
— Почему?
Я молчал. Костя вздыхал в трубку.
— Стёпа, ты безнадёжен, — сказал он. — Но я тебя понимаю.
Он не понимал. Никто не понимал. Даже я себя не понимал.
Я хотел только одного: чтобы Анжела посмотрела на меня так, как смотрела тогда, в кофейне. Чтобы взяла мою руку и вытерла пальцы салфеткой. Чтобы сказала: «У тебя ручка течёт, Стёпа», — и засмеялась.
Этого не происходило.
Происходило другое.
Анжела пришла в два часа ночи. Я не спал. Я теперь часто не спал.
Она разделась в прихожей, прошла в спальню, легла на край кровати, спиной ко мне. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное. Она засыпала за минуту. Даже не выключив свет.
Я выключил.
В темноте я смотрел на её затылок. На родинку под левым ухом. На выбившиеся пряди, которые падали на шею.
— Ты не спишь? — спросила она вдруг.
Я вздрогнул.
— Нет.
Она повернулась. Я видел её глаза — блестящие, живые, не сонные.
— Ты совсем перестал спать, — сказала она. — Я знаю.
Я молчал.
— Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю, Стёпа.
Сердце забилось где-то в горле. Сейчас. Она скажет сейчас. Или я скажу. Мы поговорим, наконец, по-настоящему.
— Ты очень устаёшь на работе, — сказала она. — Тебе нужно больше отдыхать. Съезди куда-нибудь.
Она погладила меня по щеке. Холодные пальцы. Ласковые.
— Я не хочу один, — сказал я.
— Тогда вместе съездим. Как только у меня будет окно.
Она улыбнулась. Зевнула. Повернулась обратно.
Через минуту она спала.
Я лежал и смотрел в потолок. Окно. Окно. Когда она говорила про отдых, она смотрела сквозь меня. Как сквозь стекло. Я был витриной, за которой — её настоящая жизнь.
Я не знал, что хуже: изменять или быть невидимым.
Я начал собирать вещи.
Не в первый раз. Я собирал их мысленно сотни раз: паспорт, ноутбук, зарядка, две пары джинсов, три рубашки, куртка. Умещалось в один чемодан. Я даже представлял, как ставлю его у двери и говорю: «Я ухожу».
Я не мог сказать.
Потому что за дверью было ничего. Пустота. Тишина, в которой я не слышал бы её дыхания по ночам.
Я боялся не одиночества. Я боялся, что она не побежит за мной.
В тот вечер Анжела собиралась в фитнес.
19:40. Красное платье — не для фитнеса, но я молчу. Туфли на каблуке — не для фитнеса, молчу. Помада «вишня в шоколаде», тон двадцать семь.
— Я сегодня поздно, — сказала она. — После тренировки встречаюсь с Катькой и Викой.
Я кивнул.
Она чмокнула меня в щеку, сухими губами, без следа. Дверь закрылась.
Я сидел на кухне. Смотрел на часы. 19:43.
Телефон зажужжал. Костя.
— Ты дома?
— Да.
— Один?
— Да.
— Я скоро подъеду. Не вздумай никуда уйти.
Он повесил трубку. Я никуда не хожу.
Я сидел и смотрел на стрелки. 19:47. 19:52. 20:08.
Костя приехал в 20:15. Без стука открыл дверь — у него был ключ, я сам дал, на всякий случай. Прошёл на кухню, сел напротив, поставил на стол бутылку виски и два стакана.
— Пей, — сказал он.
— Я не пью.
— Сегодня пьёшь.
Он налил. Я взял стакан. Виски пахло дымом и карамелью.
— Я знаю этого пи*ора, — сказал Костя.
Я замер.
— Что?
— Я знаю, с кем она. Ты хочешь знать?
Я смотрел на него. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я хотел знать. Я не хотел знать. Я хотел, чтобы он ушёл и забрал этот виски и эти слова.
— Говори, — сказал я.
— Филипп. Тридцать пять лет. Тренирует в этом её фитнес-клубе. Разведён, детей нет, живёт на Крестовском. Она ездит к нему по вторникам и четвергам.
Я молчал.
— Ты не удивлён, — сказал Костя.
— Нет.
— Ты знал?
— Догадывался.
— Тогда какого хрена ты как додик сидишь и смотришь на часы? Почему ты не выгонишь её?
Я не отвечал. Я смотрел на виски. На свет он казался янтарным, красивый цвет.
— Потому что я не хочу её терять, — сказал я. — Даже так.
Костя выдохнул. Длинно, шумно, как воздух из проколотой шины.
— Ты больной, — сказал он. — Ты серьёзно болен. И дело не в ней.
— Я знаю.
— Ты лечился когда-нибудь?
— Нет.
— Начни.
Он налил ещё. Я выпил. Виски обжёг горло, но внутри стало теплее.
— Знаешь, — сказал Костя. — Я думал, ты её приревнуешь, устроишь скандал, она испугается, что потеряет тебя, и вы помиритесь. Я для этого тебе про любовницу и сказал. Не чтобы ты реально завёл. А чтобы она узнала и приревновала.
Я поднял голову.
— Ты серьёзно?
— А ты думал, я тебе советую изменять? Ты на себя посмотри. Ты же моногамный хомяк. Тебе для счастья одна клетка нужна и одна кормушка. Любовница — не твой вариант.
Я смотрел на него. Костя — циничный, прожжённый, женатый на женщине, которую не любит, — сидел напротив и говорил мне про моногамию.
— Я хотел, чтобы она тебя увидела, — сказал он. — Настоящего. Не тень у плиты. Не человека, который собирает её чеки из мусорки. Чтобы она вспомнила, за кого выходила замуж.
— И что теперь?
Костя пожал плечами.
— Теперь ты знаешь. Что делать с этим знанием — решай сам.
Он встал, надел куртку.
— Ты останешься? — спросил я.
— Нет. Ты должен поговорить с ней один.
Он ушёл.
Я сидел на кухне до половины двенадцатого. Виски кончился. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. Я слышал каждый звук в доме: гул холодильника, капанье крана, шаги соседей сверху.
В 23:40 открылась дверь.
Анжела вошла. Красное платье, туфли в руках, помада чуть смазана в уголке губ. Она прошла в спальню, не заглянув на кухню.
Я встал. Пошёл за ней.
Она стояла перед зеркалом, снимала серёжки. Я смотрел на её отражение. На родинку под левым ухом. На выбившиеся пряди. На спокойное, ровное лицо.
— Анжела, — сказал я.
Она обернулась.
— Нам надо поговорить.
Она посмотрела на меня. Без какого-либо намека на вину.
— Хорошо, — сказала она. — Давай поговорим.
Она села на край кровати. Я стоял в дверях, не зная, куда деть руки.
— Я знаю про Филиппа, — сказал я.
Она не изменилась в лице.
— Откуда?
— Неважно.
— Хорошо. Неважно.
Она ждала. Я ждал. Тишина была такой глубокой, что я слышал, как в моей груди бьётся сердце. Слишком громко. Слишком быстро.
— Ты уйдёшь к нему? — спросил я.
Она покачала головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не люблю его.
Я моргнул.
— Тогда зачем?
Она посмотрела на свои руки. На кольцо — обручальное, простое, золотое. Она никогда его не снимала. Даже когда ездила к нему.
— Затем, что я не хочу быть только женой, — сказала она. — Я хочу быть женщиной. А с тобой я чувствую себя... функцией.
— Какой функцией?
— Хранительницей очага. Уборщицей. Поваром. Секретарём. Кем угодно, только не женщиной.
Я смотрел на неё. Я не понимал.
— Я никогда не просил тебя убирать, — сказал я. — Или готовить. Ты сама...
— Да, сама. Потому что если я не приготовлю, ты съешь гречку из пакета. Если я не поглажу, ты пойдёшь в мятой рубашке. Если я не напомню тебе почистить зубы, ты ляжешь спать с ужином в зубах. Ты не требуешь, Стёпа. Ты просто... растворяешься. Ты никакой. А я остаюсь одна.
Она сказала это спокойно. Без слёз и надрыва. Просто констатировала факт.
— Я люблю тебя, — сказал я. — Я никогда не переставал.
— Я знаю.
— Этого недостаточно?
Она подняла на меня глаза. Медовые, круглые, такие же, как в тот день в кофейне.
— Этого достаточно, чтобы жить вместе, — сказала она. — Но недостаточно, чтобы быть счастливой.
Она встала, взяла с комода ночную рубашку.
— Я не прошу тебя простить меня, — сказала она. — Я не прошу забыть. Я хочу так, будет так. Примешь или нет - дело твое.
Она вышла в ванную. Я слышал, как льётся вода. Ровно, спокойно, без спешки.
Я стоял в спальне и смотрел на кровать. На её подушку. На мою.
Я не спал на этой подушке пять месяцев.
Я не спал вообще.
Прошёл год.
Я сижу в своей квартире. Не в той, где мы жили с Анжелой. Я съехал через неделю после нашего разговора. Снял студию в человейнике, с одним окном и узкой кухней, где помещается только стол и холодильник.
В холодильнике — гречка. Я ем её прямо из пакета, не разогревая. Анжелы нет, чтобы приготовить ужин.
Я хожу в мятой рубашке. Я забываю почистить зубы. Я ложусь спать в два часа ночи и просыпаюсь в пять утра, но это не из-за тревоги. Это просто привычка. Организм отвык спать.
Я хожу к психотерапевту. Раз в неделю, по вторникам. Она говорит, что у меня тревожно-мнительное расстройство и что я должен принимать таблетки. Я принимаю. Иногда.
Я не видел Анжелу восемь месяцев. Мы развелись по обоюдному согласию. Она оставила квартиру, я забрал машину. Делить было нечего. Детей у нас не было.
Костя звонит регулярно. Спрашивает, как я. Я отвечаю: «Нормально». Он не верит, но не давит.
Вчера я шёл по улице и увидел её.
Она стояла у витрины книжного магазина, листала какой-то журнал. Волосы распущены, пальто новое, зелёное, я такого не видел. На губах — помада. «Вишня в шоколаде», тон двадцать семь.
Я остановился. Она подняла голову, увидела меня.
— Стёпа, — сказала она.
— Привет.
— Ты как?
— Нормально.
Она улыбнулась. Та же улыбка. Та же родинка под левым ухом.
— Ты похудел, — сказала она.
— Ты тоже.
— Я занимаюсь.
— В фитнесе?
Она посмотрела на меня. Не отвела взгляд.
— Нет. В другом месте.
Я кивнул.
Мы стояли на тротуаре, и люди обтекали нас, как вода обтекает камни. Я смотрел на неё и думал: за этот год я ни разу не пожалел, что ушёл. Но я ни разу не перестал её любить.
— Я выхожу замуж, — сказала она.
У меня внутри что-то оборвалось. Тихий звук, как рвётся нитка.
— За Филиппа?
— Нет. Мы расстались. Его зовут Сергей. Он архитектор.
— Ты счастлива?
Она улыбнулась. По-настоящему. Так, как улыбалась в кофейне четыре года назад.
— Да, — сказала она. — Счастлива.
Я кивнул.
— Это хорошо, — сказал я. — Я рад.
Она посмотрела на часы. Ей пора было идти.
— Стёпа, — сказала она. — Ты простил меня?
Я подумал. Секунду. Две.
— Давно, — сказал я.
Она кивнула. Поверила. Или сделала вид.
— Береги себя, — сказала она.
— Ты тоже.
Она пошла по улице. Зелёное пальто, распущенные волосы, лёгкая быстрая походка. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Потом развернулся и пошёл в другую сторону.
Я не знаю, простил ли я её на самом деле. Я не знаю, есть ли вообще в мире слово для того, что я чувствую. Это не боль. Это не обида. Это не пустота.
Это тишина.
Та самая тишина, которой я боялся больше всего. Оказалось, в ней можно жить. Оказалось, она не убивает. Она просто есть.
Я дохожу до дома. Поднимаюсь на двадцать четвёртый этаж. Открываю дверь.
В прихожей темно. Я не включаю свет. Прохожу на кухню, открываю холодильник, достаю гречку.
Свет из холодильника падает на лицо. Я вижу своё отражение в тёмном стекле — чужое, худое, с глубокими тенями под глазами.
Я ем гречку прямо из пакета. Холодную, без соли. Пальцы жирные от масла.
Никто не говорит мне, что так нельзя. Никто не вытирает мне руки салфеткой.
Я закрываю холодильник. Иду в комнату. Сажусь за стол, открываю ноутбук.
На часах 19:43.
Я работаю. Я ложусь спать.
Рекомендую почитать: