Время шло, уже весна вступила в свои права. Евлалия достала короткую красную куртку, которую давно не носила.
– Ты с ума сошла! Пальто надень.
– Мам, ну смотри, как удачно с гипсом в ней. Поэтому и достала.
Однажды забежала в парикмахерскую. Постриглась, покрасила волосы. Глянув на дочь критическим взглядом, и не оценив по достоинству её преображение в парикмахерском салоне, мама заподозрила неладное.
Она отругала её, насколько хватило сил, за то, что все это совсем не вовремя, за неосторожность, за потраченные впустую деньги.
А потом спросила прямо:
– Уж, не собралась ли ты на свидание? – к тому времени встречались Евлалия и Ратмир уже регулярно.
– А ты против?
– Я не против. Просто нужно же быть разборчивой.
– Мам, а в моем возрасте не поздно ли перебирать?
– Что ты такое говоришь! Ты достойна лучшего!
– Слишком хорошего ты обо мне мнения, мам. Спасибо тебе. Но ведь и я хочу семьи, счастья.
– Ха... Семья и счастье – это кардинально противоположные вещи, голубушка ты моя. Мало тебе примеров?
– Много. Но ведь и счастливых семей много. Разве нет?
– Нет! Это видимость. Картинка в интернете, а на самом деле – одни заботы. Уж поверь.
– Мам, а может я хочу этих забот. Хочу жить, творить, любить, рожать. Хочу ошибаться и выпутываться из трудностей.
– Я так и знала! Знала, что ты не угомонишься! Боялась, что полезет тебе в голову разная ерунда. И что тебе спокойно не живётся, а? Не выдумывай! Тебе сначала вылечиться надо. Это – главное.
А Ратмир убеждал ее рассказать об их отношениях матери. Он звал ее в гости к матери своей, к сестре, но нужно было ехать за сотни километров с ночёвкой, а она не могла – как объяснить это маме?
Она все никак не могла решится.
Они гуляли по набережной, вдыхая ароматы весны, любовались бликами солнышка на поверхности речной ряби, кормили почти ручных белок в парке. Им хорошо было вместе.
Вскоре ей сняли гипс. Их отношения развивались совсем не так, как написано в романтичных романах.
– Лий, я могу тебя позвать на чай с продолжением?
– Ночью?
– Хотелось бы ночью, а потом, чтоб ты осталась навсегда.
Она опускала голову.
– Мама?
Кивала.
– Хорошо, а днём?
– Я думаю – да.
Его съемная квартира находилась недалеко, четыре остановки. Вскоре из встречи стали происходить там.
Лия робела, долго не могла решиться на близость, а он не торопил – ждал.
– Лийка, я люблю тебя. И ты – меня, кажется, тоже. Мы поженимся, если хочешь. Так чего ты боишься?
– Любишь? А за что? Я же совсем обычная.
– Глупая, любят не за что-то, а как. Я люблю тебя, глядя, как ты краснеешь, как ты смеёшься. У тебя обалденная улыбка, а смех такой, что у меня аж где-то что-то ёкает. Я люблю слышать твой голос, смотреть, как ты ешь. Волосы твои люблю и руки..., – он загребал ее в объятия, и было так хорошо в них.
– Я боюсь.
– Неужели, мамы?
А она и сама не понимала, почему так страшится. Неужели, и правда, боится мамы? Она так и не призналась ей, что встречается с Ратмиром.
Как можно рассказать? Ведь они с мамой практически – одно целое.
Никак не удавалось разрубить, разорвать эту связь с матерью. Она жевала ее, как давно несладкую жвачку, потерявшую вкус и цвет.
Дома вела себя особенно покладисто и даже подобострастно. Чтоб не выдать себя, прятала счастье из глаз. Она знала, что значит для мамы – одиночество.
Но все же сдалась чувствам. Он стал первым ее мужчиной.
***
Городок у них небольшой. И случилось то, что должно было случиться.
Евлалия уже вышла на работу, и в июне, вернувшись, застала картину маслом – мама лежала на диване, рука свисала вниз, на полу – рассыпанные таблетки.
– Мама! Господи! Что случилось?
Мать смотрела на нее заплаканными глазами, как будто не видела. Евлалия уже собралась вызывать скорую, когда Людмила Романовна вдруг села и сказала:
– Моя дочь, как потаскуха, таскается по подворотням с мужиками.
Сказала спокойно, как будто давно переваренный факт.
– Что-о? – Евлалия не ожидала, даже и не соотнесла свои светлые отношения с этими странными словами, – Ты о чем, мам?
Мать подняла на нее глаза, и такая ненависть блестела в них, что Евлалии стало жутко. Она, наконец, поняла, что речь идёт о ней и о Ратмире. Но, вероятно, маму дезинформировали. Иначе она б так не говорила.
– Мам, да не верь ты никому. Ерунда какая-то! Я давно хотела тебе рассказать.
– О чем? О том, что ты шляешься?
Евлалия села рядом. Она много раз продумывала этот разговор. Ну что ж, пришло время его начать.
– Да, мам, мы с Ратмиром любим друг друга и хотим пожениться.
– Он кто?
– Он? Он фельдшер, он – водитель скорой и ещё он очень хороший человек, мам.
– Он бомж! Он алиментщик. Ты это знала?
– Мам, какой бомж? У него есть квартира. Не личная, но...
– Моя дочь спит с бомжом. Я хочу умереть! Помогите мне умереть! – обращалась она к кому-то, заваливаясь набок.
– Мам, мамочка!
Но мать не успокаивалась. Она рыдала, говоря о том, что дочь делает себя несчастной, что теперь и ей – жизни не будет, что весь город говорит об этой постыдной связи, что она опозорила ее и весь их род.
И ещё много чего говорила, плакала, грызла угол подушки.
Евлалия пыталась отстоять свое право встречаться с тем, с кем хочет. Говорила, что ей уж давно бы пора быть замужем, что уходят годы, но мать ее не слышала, твердила свое, плакала.
Лие надоело. Или она жалела мать. Она обещала, что больше встречаться с Ратмиром не будет.
– Поклянись! Поклянись, – хваталась за ее подол Людмила.
– Клянусь, – отвечала Евлалия.
Она хитрила. Рвать с Ратмиром она не хотела. Она просто попросила его сделать паузу во встречах. Небольшую. С работы можно и созваниваться, но встречаться пока не стоит.
Маме нужно время.
Ратмир встретил новость с грустью. И в общении вдруг натянулась струна напряжения.
Евлалия чувствовала это. Как будто холодом от него повеяло.
Девушкой она была вдумчивой. И закралось подозрение: неужели мама права, и для него важны были именно их постельные встречи?
Она не могла не спросить его.
– Ратмир, что-то случилось? Ты как--то изменился. Я не понимаю. Нужно всего лишь немного подождать. Мама успокоится...
– Боюсь, что нет..., – вдруг ответил он.
– Что ты имеешь в виду?
– Лий, я не рассказывал тебе о том, почему разошелся с женой. Но ... Как тебе объяснить? – он помолчал, – Понимаешь, там была совсем другая ситуация, но причиной нашего развода была теща. Она буквально влезла в наши отношения, полностью подмяла под себя жену. И у той – никакого своего мнения уже не было.
– Как это?
– Сложно... Это тянулось довольно долго. Я надеялся, что все исправлю. Но вот сейчас ее второй брак опять трещит по швам, а причина – всё та же...
– Ратмир, так не будет. Я обязательно решу все проблемы, просто...
– Нет, Лий, не решишь. В общем, я не верю. Прости. И дело не в матери твоей, а в тебе самой. Быть самостоятельным, значит иметь собственные ориентиры, которые мы вырастили сами. А ты... Ты так и будешь полагаться на мнение матери.
– Ратмир, погоди. Ты призываешь меня отказаться от матери? Это же тоже неправильно.
– Не отказаться, но и ... отказаться, да. Оторваться тебе надо. Но ты не сможешь. Боюсь, что ты, как твои фиалки, не выживешь без хозяйки.
– Ратмир, это какие-то глупости!
– Увы... Я много думал об этом, Лий. Я люблю тебя. Сколько раз я просил рассказать о нас маме. Сколько мы прятались, что не узнала она. Потому что для тебя это шаг всторону. Ты – тургеневская девушка, но ориентиры твои – мамины. Ты живёшь ее мерилом хорошего и плохого, не рискуя отступить в сторону, наломать дров. Ты боишься откристаллизовать себя и свою систему представлений о мире. Понимаешь?
– Неужели это так ... так уж плохо?
– Да. Со стороны кажется – решаемо. Но жизнь показывает – это катастрофа. Ты просто будешь несчастлива, если не будешь для матери хорошей девочкой. Ты сама себя возненавидишь. А значит и близкие твои будут несчастны.
– Так мы что? Ратмир, мы расстаёмся?
– Я люблю тебя очень, Лий. Но я бессилен тут. Только ты можешь решить эту проблему.
– Я не могу ее бросить сейчас. Это неправильно. Я сделаю ей очень больно, – тихо сказала Лия.
– Что и требовалось доказать.
***
Они расстались. Внутри ее что-то качнулось, как будто она стояла на судне -- совсем неустойчиво.
Боль, какую испытывала тогда Евлалия, была невыносимой болью. Ее что-то как бы обволокло и сковало.
Она приходила с работы и сидела вечера напролет недвижно, словно её запеленали чем-то мягким, но так туго, что дышать стало тяжело. Евлалия проваливалась в какую-то бездну – не думала ни о чем.
Людмила Романовна запереживала. Суетилась и бегала вокруг дочери. Пыталась хоть чем-то увлечь.
– Смотри, какая красота, – она показала фиалку, выпустившую стрелки, на которых сияли по два больших темно-синих махровых цветка, – Ты посмотри, это же голубой алмаз!
Лия посмотрела на синие цветы и убежала в спальню – уткнулась в подушку, расплакалась. Людмила хваталась за голову. Свою вину она чувствовала. Нет, она совсем не против была личного счастья дочери, но ведь нужно, чтоб мужчина был ее достоин.
Да, конечно, женщине нужна любовь, семья. Она это понимала.
И однажды заявила Лие, что вечером к ним придет гость.
– Кто? – спросила Евлалия.
Мать начала описывать "порядочного мужчину", холостого преподавателя вуза, постарше возрастом, но зато "без этих глупостей в голове"...
Вероятно, не хватало этой последней капли.
Евлалия вдруг посмотрела на мать невидящими покрытыми, белёсой плёнкой от злости глазами так, что та невольно отшатнулась от неё. Злость и обида подкатили к горлу до такой степени, что Евлалия побоялась захлебнуться в них.
Чужим сдавленным голосом, она проговорила:
– Не смей! Не смей жить за меня!
Она бросилась в спальню и начала собирать вещи.
– Евлалия! Прекрати этот спектакль, вырвала из рук юбку.
– Ты хочешь, чтоб я ушла без вещей? – Евлалия кричала, она никогда раньше не кричала на мать.
– Что ты делаешь! Что ты делаешь со мной! Прекрати!
Мать подскочила к окну, схватила горшок с прекрасной фиалкой и саданула его об пол с размаху. Горшок разлетелся, земля покрыла светлый ковер, цветок сломался, был засыпан грязью.
Евлалия замерла, посмотрела на мать уже без злости – с жалостью.
Но та схватила второй горшок и тоже со всей силы бросила его об пол. Сломленные фиалки сейчас напоминали Евлалии ее – вот также упала она прошлой зимой, также сломилась. И это было не случайно.
И накатившая было злоба вдруг опустила.
Она невозмутимо продолжила сборы. Только теперь собиралась она не с остервенением, а спокойно, обдуманно, аккуратно складывая вещи. Теперь она была убеждена, что поступает правильно.
– Все эти твои фиалки, все фиалки твои полетят к чертям! Ты меня слышишь?
– Конечно. Ты очень громко кричишь, мам. Наверное, и соседи слышат.
– И пусть! Пусть знают, какая ты! Пусть!
Она пыталась остановить в дочь. Спектакль закончился пошло. Мама встала в двери в театральной сцене: "Уйдешь только через мой труп!"
Евлалия даже не ожидала, что будет так тяжело. Мама была вполне приличной женщиной, так зачем это всё?
– Мам, я не бросаю тебя. Я буду заходить часто. Но жить буду отдельно. И зачем это представление? Тебе самой не тошно? – Евлалия морщилась.
Людмила от двери отошла, но схватилась за сердце и потребовала скорую.
– Я вызову, мам. Жди, – Евлалия вышла на площадку, дверь за ней захлопнулась щелчком замка, и она поняла, что закрылась не просто дверь, а вход в ее прежнюю жизнь.
Сумка была тяжёлой, она перехватывала ее. Спустилась вниз, бросила сумку на бетон, набрала номер скорой, а потом номер тети Шуры.
– Тёть Шур, добрый вечер. Вы на пару дней пожить меня пустите?
Ответ был ясен – это же тетя Шура. Она и Кате помогала все это время. Евлалия созванивалась с Катей, та рассказывала.
Евлалия вызвала такси и поехала за город. А на душе, как в детстве – после долгих слез и решённой проблемы – всхлипы ещё остались, но уже хорошо.
А маме она позвонит чуть позже, надо было выдохнуть ... Или вдохнуть. Вдохнуть воздух новой жизни со своими ориентирами и принципами. Своими и только своими.
Предстояло еще научиться так жить.
Тетя Шура встретила так, как могла встретить тетя Шура. Ее кошка сразу начала тереться у сумок Евлалии. Рядом нападал на ноги пушистый котенок.
Евлалия позвонила маме, но та трубку не взяла. Через час она позвонила в скорую, попросила соединить ее с врачом. Ей не отказали. Врач был в курсе ситуации, сказал, что по большому счету все в порядке. Ложным вызов не считали лишь потому, что женщина была удручена очень. Предложили успокоительный укол, но она отказалась.
Евлалия сразу начала искать квартиру.
На следующий день мама трубку не брала тоже. Евлалия позвонила соседке – та видела маму в магазине. Значит, жива-здорова.
Зато вечером вдруг позвонил Ратмир. Он не звонил больше месяца.
– Привет.
– Привет.
– Ты ушла из дома, Лий?
– Господи! А откуда ты знаешь?
– Мы приезжали к твоей маме. Я не поднимался, конечно, но врач рассказал. Тяжело?
– Очень, – врать ему не хотелось.
– Ты где, Лий?
– У одной хорошей женщины.
– Лий, а давай я к тебе приеду. Поедем ко мне, а? Наверное, я был не прав. Скучаю очень.
– Прав, Ратмир. Ты был прав. Мне надо научиться жить самостоятельно. И я не поеду к тебе именно поэтому. Прости. Мне, и правда, не легко. Такую нить разорвать трудно. Но я постараюсь. У меня все будет нормально, ты просто поверь. Мне просто нужно время.
– Время? Да, наверное, – он помолчал, – Лий, а я буду ждать сколько скажешь ...
Они закончили разговор, и она опять уткнулась в сайты объявлений в поисках съемной квартиры. У ее ног лежал чёрно-белый пушистый котенок.
На душе было спокойно. Мама должна остыть. Все равно наступит время, когда она тоже отпустит ситуацию. По-другому и быть не может.
Они же мать и дочь.
– Евлалия, чаёк скипел. Не испить ли нам? – в комнату заглянула тетя Шура, – Ой, сто лет Вас такой не видела. А чему это Вы улыбаетесь?
– Хорошо мне, тёть Шур, у Вас. Вот и улыбаюсь.
– Так вот и оставайтеся. Говорю же.
– Нет, тёть Шур, спасибо Вам. Я уж сама. Я вот посмотрела – могу и ипотеку взять легко. Деньги есть. И будет у меня свой дом, насажу фиалок! Так что... Все хорошо у меня, тёть Шур, – Евлалия подняла котенка и поцеловала его в нос, – Теперь обязательно всё будет хорошо.
***
Пишу для вас...
Ваш Рассеянный хореограф🥀
От души благодарю читателей за помощь автору донатами!
Спасибо, друзья! 🙏