Утром Евлалия стояла перед зеркалом в полутемной прихожей, смотрела на свое отражение. Где-то прочла она недавно утверждение, что природа всегда действует по принципу "зато".
Вот и убеждалась она в этом который раз, глядя на себя. Нос – картошкой, утолщен на самом кончике, делая все лицо каким-то гномовским, зато глаза красивые – большие голубые блюдца, обрамлённые длинными ресницами. Волосы неудачные: жидкие, прямые, требующие вечной укладки, зато кожа ровная, гладкая, словно налитой персик – румянец. Шея короткая, полные ноги, зато талия и грудь присутствуют.
И можно все эти "зато" перечислять и перечислять. А уж если переходить к качествам личности, все они сводились к выводу: несчастливая, зато безупречная и правильная. Как юбилейный рубль: с одной стороны одно, с другой – другое.
Как же получилась такая моральная безупречность?
Да вот так. Она очень старалась делать так, как учила мама. А мама была хорошей женщиной, вне всякого сомнения. Мама не могла научить плохому.
– Мам, я опоздаю!
Это был непререкаемый ритуал. Утром маму надо было чмокнуть в щеку, услышать: "Аккуратней там. Не задерживайся!", махнуть рукой и только тогда побежать по ступеням на свободу.
Мама размеренно вышла из туалета, была уверена – дочь не уйдет, подставила щеку, сказала свою дежурную фразу и прибавила, что напишет, что надо купить в продуктовом.
Евлалия побежала по ступеням.
На работу ... в свой "магический кабинет, хранящий опыт поколений". Почему опыт? Да потому что находился он в научном отделе библиотеки, где Евлалия успешно делала карьеру, и сейчас, к своим почти сорока годам достигла должности заведующей отделом справочно-библиографического обслуживания и каталогов.
Вот так-то. Карьерный рост!
Мама считала, что работа ее научно-творческая и очень интересная. Ее дочь работает с книгами! Ого-го!
Это именно мама, когда-то, поняв, что с наукой у дочери не срастётся, настояла на близко-научном образовании на библиотечном факультете.
На самом деле работа Евлалии была далека от творчества. Она со своими библиографами замеряла книжки линейкой, хотя в последнее время делала это и на глаз, заносила в электронные каталоги данные, списывала старые и регистрировала новые издания, готовила методические списки, библиографические справки, отправляла дурацкие бесконечные отчёты и прочее, и прочее ...
Литература, которой приходилось ей заниматься, была, как правило, вне зоны ее интересов. Узко-специализированная. Например «Математическое моделирование технических систем» или " Конструирование шпиндельных узлов металлорежущих станков". Были ещё более длинные и многогранные названия, от которых кружилась голова и хотелось крикнуть: "Люди, не слишком ли вы умные!"
Вот разве что книги по ботанике, по уходу за домашними растениями иногда ее увлекали.
Дома у Евлалии росли фиалки – сенполии. Ими был уставлен подоконник в их с мамой спальне, на лоджии была оборудована маленькая оранжерея с подсветкой. Правда, оттуда цветы приходилось убирать в холодный сезон.
Евлалия возле своих фиалок обязательно крутилась ежедневно. Их у нее было множество. Они, как дети, требовали ухода, любили свою хозяйку, отвечали ей теплом и нежным цветением.
– Евлалия Петровна, а можно я сегодня пораньше уйду? Из садика позвонили, у Сережки – сопли.
Евлалия была недовольна – Катя, молодая сотрудница, отпрашивалась уж очень часто. И понять, вроде, можно – двое садиковых детей, но и раздражало это. Раздражало Евлалию не столько отсутствие Катерины на работе, сколько личное непонимание: как быть в такой ситуации?
Не отпустить – но ведь это ребенок, куда его? У Катерины нет тут родителей, а муж – дальнобойщик. А постоянно отпускать – тоже неправильно, вот сегодня, например, много работы. И она уж не первый раз работу Катерины берет на себя, задерживается.
Нет, это не слишком сложно. Да и слишком срочной их работу назвать было трудно. Но получалось, что трудности подчинённой с детьми, с ее детьми, она взваливает на себя. Вот и разбери – что тут делать?
– Кать! Сопли у всех бывают. Доделай, пожалуйста, хотя бы коробку до конца.
– Коробку? Да Вы что! Это ж до пяти просижу...
Евлалия отвернулась, занялась делами дальше. Недовольная Катерина тоже принялась за работу, периодично втягивая носом. Все притихли. Похоже, Катерина плакала.
Евлалия знала, что меж собой ее библиографини шепчутся о ней: одинокая, бездетная, живёт с мамочкой. Такая занудная старая дева. Ни мужиков, ни детей, ни тряпки с ней не обсудишь. Только о прочитанных книгах и поговорить можно в ее присутствии.
Что она может понять в семейных проблемах? Что знает о трудностях воспитания? И сейчас, конечно, все жалели Катю и мысленно хулили ее – такую бессердечную начальницу.
И Евлалия понимала, что злится. Да, может и злится именно потому, что не вышло у нее семьи.
Бывали у Евлалии минуты слабости и малодушия, когда так мечтала и она прижаться к мужскому плечу, когда зависал ее взгляд на младенцах.
– Ох, Лиечка! Не налюбуюсь на Вас. Жениха бы Вам хорошего, – качала головой их простодушная и добросердечная уборщица тетя Шура.
Тетя Шура вообще была удивительным человеком. Жила за городом, одна в довольно большом доме. Как-то устраивали они у нее на веранде корпоратив. Приветливая она была.
Много лет мыла пол в библиотеке и запоем читала книги. Частенько можно было увидеть ее на мягких диванах читалки с платком в руках – она плакала над прочитанным.
А потом, махая шваброй, вздыхала, качала головой и причитала:
– Что ж она наделала! Что наделала, глупая! Ох, Скарлет-Скарлет!
А Евлалия страдала вечерами, когда не шел сон, когда боялась она своей возней разбудить чутко спящую маму.
– Я не поняла, Лия, ты чего не спишь? Тебе же на работу завтра! Ну-ка спи сейчас же!
– Сплю!
И Евлалия старалась больше не шевелиться. Не объяснишь ведь маме, отчего ей не спится. А когда уж было особенно плохо, потихоньку выскальзывала она на кухню. И там, на подоконнике, тоже стояли ее фиалки. Она рыхлила землю под листьями, успокаивалась.
Мама внушила ей, что семейная жизнь — это подвиг во всех отношениях. Надо много сил: и физических, и нравственных, и духовных, чтобы быть и женой, и матерью, и хозяйкой.
А у нее, у Евлалии, этих сил нет. Она обязательно станет страдать, и близкие ее будут мучиться. У мамы у самой за плечами горький опыт – три замужества, горести и несчастья, потеря новорожденного ребенка.
Но она – другая, ее мама Люда: сильная, красивая, умная. И то с трудом это всё перенесла, превозмогла себя, и даже вырастила ее. И очень прилично и правильно воспитала. Гордилась дочерью, но очень переживала, что та собъется с нужного пути.
У мамы была подруга Надежда. И не все у детей Надежды шло гладко. Частенько "висели" на Надежде внуки.
Вот и приводила Людмила дочери примеры устрашающих семейных неурядиц, частенько преувеличивая их и очень страшась. Она радовалась своему покою.
– Господи! Всё от детей. Вся наша жизнь зависит от того, насколько правильно мы воспитали детей. Слава Богу, хоть я тебя вырастила нормальную! А не это всё...
А Евлалия, и правда, была когда-то прекрасным ребенком. Всё детство била по клавишам, заучивала этюды и пьесы, чтоб порадовать маму. Радовала не сильно: уверенность мамы, что ребенок ее одаренный, себя не оправдала. Ну, не обладала Евлалия музыкальными способностями и памятью, какие требовались выдающемуся ребенку-музыканту.
Людмила ссорилась с педагогами, меняла музыкальные школы, но в конце концов поняла, что консерватория дочке не светит.
Тогда она решила, что Евлалия пойдет в науку. Но к тому времени Евлалия изрядно отстала в науках вообще и стала подростко. Нет, она не перечила матери никогда, но она научилась хитрить, лениться и выкручиваться из любых трудных для нее ситуаций.
Читать любила – вот и решила мама, что она станет литератором, филологом, ну, или уж библиотекарем.
На библиотечном факультете учились по больше части девочки. Но в институте мальчиков хватало.
И однажды завязалась у Евлалии дружба. Эту дружбу она готова была считать любовью, потому что Гриша настаивал, что это она и есть – любовь.
Но надо было сказать об этом маме. И однажды за ужином, Евлалия набралась смелости и сказала.
– Ты это серьезно? – мама выпучила глаза, повернула голову набок и как-то отвела назад, как будто шарахалась от самой мысли о таком кощунстве.
– Мам, а давай я познакомлю вас.
– Нас? Кого это нас? Его и меня? Этого мальчишку?
– Нет, он старше меня. Ему двадцать один год. Он после армии поступал.
– Я не понимаю тебя, Евлалия! Я не понимаю!
Мама вертела глазами, качала головой. Казалось, сейчас ее выстроенный правильный и стройный мир рушится на глазах. Евлалией она сама назвала ее, но теперь звала Лия. И только вот в такие моменты называла полным именем.
– Ты губишь свою жизнь! Ты не можешь так поступить, Евлалия! Твоя жизнь – это же и моя жизнь тоже! Ты убиваешь меня! Я так много страдала, неужели тебе этого не достаточно?
Мама слегла, даже вызывали врача. Она плакала очень горько. Лие маму было жаль.
После этого случая, куда б не ушла дочь, ей казалось, что она была с ним. Евлалия бежала домой с пар, чтоб не расстраивать маму, объяснялась, звоня из автомата, если задерживалась, просила прощения за всё.
С Гришей пришлось расстаться.
А потом Евлалия как-то очень увлеклась сладким и быстро набрала вес. Аппетит явился однажды и остался надолго. В двадцать два года она уже весила около ста килограмм.
А потом, лет до тридцати, Евлалия худела с переменным успехом.
– Если ты себя не любишь, то почему другие должны это делать? – как-то сгоряча сказала ей тренер, к которой она ходила слишком редко.
Подействовало. Потому что видела: чего уж – мужчины обходят ее стороной. Но и после похудения, мало что изменилось. Может время было потеряно? Или...
Да – "или".
Причина отсутствия какого-либо здравого «экшена» в ее жизни — это факт. И фактом этим она обязана маме. Жизнь Евлалии была построена для мамы и ради нее: все, что угодно, лишь бы мама была ею довольна.
Мама по-прежнему контролировала ее. Вернее, даже не так. Евлалия привыкла к контролю матери и правилам жизни, введённым ею. И ничего, что правила эти подходили для середины прошлого века, так и она готова была жить.
Она и сама была уже "правильная". Не терпела то, что не могла терпеть мать, боялась того, чего боялась мама, жила той жизнью, которая казалась ей единственно устраивающей их обоих, и осуждала тех, кто живёт не так.
– Лия, не покупай черный чай. Исключительно – зелёный.
– Хорошо, мама.
– Лия, надень сегодня сапоги коричневые. В черных твоих уже холодно.
– Хорошо, мам. Надену.
Правда, присутствовала некая внутренняя недоговоренность с собой. Можно было потом сказать "забыла", "не успела достать", "надену завтра", но не соглашаться было нельзя – себе дороже.
Евлалия привыкла: она все равно не станет слишком хороша для мамы.
Мама сердилась, считала ее рассеянной и "растяпистой", но быстро успокаивалась. Да и не такие уж и проблемы... Мать другого больше боялась.
Вот рассказывает соседка, что непьющий сосед вчера вернулся выпивши.
– Боже! Это же ужас! Как жить с таким..., – хваталась Людмила за грудь.
– Ну что Вы, Людмила Романовна, – удивлялась соседка ее реакции, – Это же просто единичный случай.
Или другая знакомая – о том, что внук подвернул ногу на тренировке:
– Какой кошмар! Это же так страшно! Травма может остаться на всю жизнь!
– Да ладно Вам, – машет рукой та, – Уж ведь не впервой. Спорт – дело такое...
Ее пугали перспективы замужества знакомых, новости о беременностях и рождении детей. Чего уж говорить о материальных потерях, разводах и болезнях. Это пугало вдвойне.
***
Этим утром что-то пошло не так. Маму чмокнула в щеку, но вместо "Аккуратней там." услышала:
– Какая ж бестолковая ты! Ведь говорила, что теплой воды надо выпивать утром натощак, а ты опять – мимо!
– Завтра, мам, не забуду.
– Да конечно, так я и поверила, – махнула рукой мать грубо, – Иди уже. Так надоело мне тебя учить да нянчить! Просто сил уже нет!
А двор встретил толстой ледяной коркой. Очень скользко! Даже песок на дорожках теперь был лишь цветной подложкой под коркой влажного льда.
Нужно было держать равновесие. Особенно, равновесие души. А это было сложно. На работе смотрят косо из-за Екатерины, дома считают бестолковой, сладким не заешь ...
А какие ещё радости? Вот разве что фиалки...
Евлалия упала возле остановки, упала больно. Потемнело в глазах. Она практически легла на свою руку. Ее кто-то поднимал, кто-то отряхивал, кто-то о чем-то спрашивал, а она даже не видела – кто. Смотрела на свою в момент раздающуюся руку.
– Я скорую вызову Вам? – спрашивала девушка.
– Не надо, – мотала головой Евлалия, – Мне же на работу.
– Да какая работа? Наверняка перелом.
– Да вон же больница. Там и травмпункт есть, – подсказывала женщина, – Проводите ее лучше.
– Ой, а я не могу, я опаздываю, – переживала девушка.
– Куда? В травмпункт? Я отведу. Мне как раз туда, – ее подхватил под руку мужчина, вышедший из автобуса.
Евлалия вообще ничего вокруг не видела, подчинилась. Уцепилась за мужчину и пошла к переходу.
Гололёд объединял: совершенно чужие люди хватались друг за друга, как родные. Вот и Евлалия крепко держалась за постороннего мужчину.
– Осторожнее! Скользко сегодня. Второй раз Вам падать вообще не желательно.
– Неужели перелом? – шевелила она пальцами на распухшей руке.
– Похоже на то. Зима, знаете ли, это время, когда кости сами ищут приключения.
***
***
Он привел ее в травмпункт, сам забежал в кабинет, взял направление, перевел по коридору на рентген.
– Ага, – звонил по телефону, – Считайте, что я уже на работе. Я тут помощь оказываю – упала женщина, – звонил он кому-то.
Только сейчас она его разглядела. Черная куртка, вязаная шапка, чуть усталый, светловолосый, но под широкими тёмными бровями – ярко синие глаза. Она таких и не видела. Не глаза, а фиалки. Лёгкая щетина, чуть улыбается кончиками рта, подмигивает маленькому мальчику.
– Сейчас, потерпите немного, – просит ее.
Рентген показал перелом, да ещё и довольно сложный, с осколками.
– Может сообщить кому? Мужу? – спросил он, когда привел ее в кабинет травматолога.
– Я не замужем.
– Ну, а кому? Родителям?
– Нет, не надо, – замотала головой,
Даже подумать было трудно о том, что сейчас начнется, если сообщить маме. Сил объясняться с ней сейчас не было.
– Никому не надо. Вот на работу только...
– Давайте, – он сам залез в ее сумку, достал телефон, набрал номер, какой она просила, отдал телефон.
Да, лучше маме пока не сообщать. Пусть думает, что она на работе.
– Вы простите меня, но мне бежать надо. Я тут работаю водителем скорой. А продиктуйте телефон Ваш. Я позвоню попозже. Может, если вызовов не будет, провожу Вас домой. Вы тут ещё не скоро справитесь.
– Ой, простите. Я Вас задержала? – они обменялись номерами.
– Позвоните мне, когда закончите, – обернулся, убегая.
А ей предстояли процедуры, опять рентген, вправление и гипс. Похоже, поднималась температура. Врачу она не нравилась.
– Не мой день сегодня, видимо, – хмурилась она, лёжа на кушетке, говоря с медсестрой и травматологом.
– Не факт, – улыбалась полненькая медсестра с косой, – Знаете, ничего просто так в нашей жизни не происходит. Вот у меня знакомый сломал однажды ногу и стал писателем. А другая знакомая говорит, что перелом руки позволил ей переосознать всю жизнь: развелась с мужем, сменила работу и сейчас очень счастлива. И отношения новые, и бизнес пошел.
– Да? Ну, разводится мне не с кем, да и писателем не стать – нет таких способностей.
– Ну, может другое что-то... Все не зря, уж поверьте?
– Скажите, а это надолго? Гипс...
– В Вашем случае месяца на два.
– Что-о? А как же ... Господи, как же работа?
– Работа не волк, в лес не убежит. Да и незаменимых нет, проверено. Лучше подумайте, чем заняться можно теперь. С детьми больше времени проведёте.
– Да уж... устроила себе отпуск! – вздыхала Евлалия, о том, что детей у нее нет, умолчала.
А вот что же скажет мама!? Ей предстояло выдержать два месяца нотаций.
Наверное, именно поэтому, а не только из-за гололеда, завернула она в кафе рядом с поликлиникой. Увидела на стекле дивную корзинку-пирожное и зашла.
Идти было страшно скользко. Правый рукав теперь был заправлен в карман пуховика, но никто особого внимание на нее не обращал. Да и хотелось оттянуть оханье мамы.
Пирожное, помятуя диету, брать не стала, заказала кофе латте. Ее немного знобило, хотелось согреться. Она забралась в дальний угол, ждала кофе, смотрела в окно.
Народ был под впечатлением от гололеда. Люди постарше хмурились, выбирали место для следующего шага, а молодые смеялись – скользили, катались на зеркальном асфальте тротуаров.
Получается, она, как та старушка – растянулась, не удержалась на ногах. Она вспоминала свое падение, подробности, становилось ей стыдно и неловко перед этим мужчиной. Вспомнила, как однажды уронила горшок с фиалкой и та сломалась. Вот точно также, как она.
Надо бы хоть кофе его угостить. Но сейчас, наверное, работает. Она вспомнила, что обменялись они номерами, что обещала позвонить, набрала его.
– Да, Евлалия!
– Ой, Вы знаете мое имя?
– Так ведь я в кабинете был, когда записывали. Такое имя нельзя не запомнить. Как Вы? Закончили? – слышались глухие шаги, дыхание, он, наверное, куда-то шел по гулкому коридору.
– Да. Я уже в кафе, тут рядом. Кофе пью.
– Отлично. Дождитесь меня. Минут через пятнадцать буду.
Она не успела ничего ответить, кто-то заговорил с ним, и он отключился.
Ну, так, значит, так. Хотя задерживаться не хотелось. От горячего кофе навалилась слабость, захотелось в постель. А ещё стало очень жаль себя – прямо хоть плачь.
Это ж надо – непутёвая какая!
Она ещё раз позвонила на работу. Начала учиться орудовать одной левой рукой. Было непривычно.
Она объяснила заведующей уже подробней, что ушла на длинный больничный.
– Вы чего? Сговорились что ли?
– Кто мы? – не поняла Евлалия.
– Савельева твоя Катерина сегодня ногу сломала. Вела детей в сад и...
– О Господи! Как она?
Но заведующая подробностей не знала.
Потом Евлалия позвонила своей заместительнице, как-то равнодушно поставила задачи. Теперь работа не казалась такой уж кардинально важной. Спросила о Кате. Но и там ничего не пояснили.
Вдохнула. Покосилась на гипс. Срастётся? Обещали, что срастется.
Вот ведь... Два месяца отдыха и безделья. А как же Катя-то? У нее ведь двое детей, и родителей рядом нет, и муж в рейсе. Вот беда так беда!
Ей проще, у нее – мама.
В кафе стремительно вошёл ее провожатый, увидел – улыбнулся, подошёл к стойке, заказал себе кофе.
– Ну, как Вы? Вам что-нибудь заказать ещё?
– Нет, спасибо... Я и так расплылась ... А можно я Ваш кофе оплачу, я...
– Нет-нет. А у Вас температура, я вижу.
– Наверное, но хоть не знобит теперь.
– Я сейчас кофе выпью и пойдем.
– Куда?
– Как куда? Домой к Вам. Вы же тут живёте недалеко.
– Откуда... А да, писали же мой адрес. Спасибо, и правда очень страшно идти. Если нужно, я отблагодарю.
Он покосился на нее, встал, взял у стойки кофе, присел напротив.
– А что означает Ваше имя? Я впервые такое слышу.
– А... , – правая рука напряглась... хотелось махнуть именно правой рукой, – Это мама где-то вычитала. А обозначает оно – красноречивая или говорливая. Мама не угадала. Или я не оправдала ее ожиданий – оказалась молчаливая.
– Да? А я не заметил, – пожал он плечами.
– Ну, это от стресса. А как же Вас зовут?
– А у меня тоже редкое по нынешним временам имя. Я – Ратмир.
– Ратмир? Иностранное? Ой! Это же из Пушкина, да?
– Да. Чисто славянское – ратующий за мир, означает. И тоже мама нафантазировала, начитала, – улыбался он.
– Надо же!
– А жена дочку назвала Радмилой. Представляете? Теща очень хотела. Теперь она Радмила Ратмировна. Главное, чтоб воспитателем или учителем не стала, дети не выговорят точно.
Они смеялись, и было с ним легко и просто. Евлалия, как известный нытик, очень ценила людей, способных находить во всем позитив. Восторгалась ими, зная, что на подобное сама не способна – сколько хочешь тренируйся.
А Ратмир шутил, говорил, что обязан доставить ее до дома. Он же водитель скорой помощи. Доставлять больных – его обязанность.
Она даже забыла про свою травму, поднималась по лестнице с улыбкой.
С улыбкой и объявила матери:
– Мам, я руку сломала.
Людмила Романовна схватилась за грудь, начала ее ругать, ворчать, задавать вопросы, суетиться. В общем, вести себя так, как в таких случаях ведут себя практически все мамы.
– И чему ты улыбаешься? Интересно знать.
– Я не знаю. Наверное, такому повороту. Ведь ничего не бывает случайно...
***