Витя стоял у окна и смотрел на двор детдома. Вернее, на центральный его вход. Двор, где гуляли его приятели, был с другой стороны здания, туда ему было ходить нельзя. А этот двор находился с внутренней стороны, изогнутого в виде буквы "Г" здания их детского дома.
Витя находился в изоляторе. Уж не первый раз его сюда отправляли на двадцать один день. В детдом он попал из туберкулёзной клиники. Мать его умерла от туберкулёза, и теперь эта болезнь стала его черной тенью. Туберкулез снился ему в виде огромного мохнатого черного паука, утаскивающего его маму. А иногда этот паук давил на грудь и не давал дышать ему самому.
Вите шел шестой год.
Он стоял лицом к засыпающему городу. Тут, под окном, поскрипывали престарелые деревья, перекатывался по двору брошенный кем-то лист бумаги, стоял автомобиль, по темному небу плыли черные тучи. И всё. Больше никаких изменений. Но даже это радовало.
Он мечтал, чтоб окно изолятора было с другой стороны. Тогда можно было б смотреть, как гуляют дети, как приходят старшие из школы. Может тогда друг Мишка помахал бы ему в окно. Вот было бы здорово!
Здесь, в изоляторе, он уже давно. Утром и после обеда заходила медсестра в маске, делала болючий укол, давала таблетки, измеряла температуру. Витька долго лежал и плакал, когда она уходила. Не столько от боли, сколько от обиды. Почему все дети как дети, а он тут один с этой дурацкой болезнью. Но потом он вставал, утирал слезы, шел к окну.
Четыре раза нянечка приносила ему еду. Но, в палату не заходила: было тут специальное окошко. Кричала только:
– Родимцев Витя, еду возьми! – и стучала в прикрытое окошко.
Витя сам брал тарелку, стакан, хлеб. Ел он старательно и аккуратно. Доедал все, ставил посуду назад и слышал, как няня ее забирала. Только в начале болезни есть не хотелось, а теперь наоборот – Витька все время хотел есть. Подходил к окошку часто, открывал его, но там было пусто.
– А тебе обед что ли не приносили? – однажды спросила его няня, когда принесла уже ужин.
– Не знаю.
– Ну, суп гороховый ты ел сегодня?
– Нет, – помотал он головой. Он жадно смотрел на крупные макароны с куском рыбы, был очень голоден. В этот день его кормили только утром чуть пригорелой манной кашей. А потом он все открывал окошко, но еды никто не приносил.
– Вот гады! Говорила ж, что уеду. А Зоя куда смотрит? А? Куда смотрит твоя медичка? А? – спрашивала его няня и махала рукой, уходила в расстроенных чувствах.
Один раз в день заглядывала воспитательница Людмила Владимировна. Первое время через окошко. А сейчас заходила ненадолго. Наверное, боялась туберкулеза.
– Ну, ты как, Виктор?
– Хорошо, – кивал он, смотрел заискивающе, в надежде, что объявит она: "всё, излечился, пошли к ребятам".
Но она этого не говорила и не говорила. А дни сосчитать Витя ещё не мог. Ему сказали – надо тут быть двадцать один день, но он никак не мог понять, как их посчитать, и ему казалось, что эти дни давно прошли.
Людмила Владимировна меняла Витьке книжку и уходила. Витька книжку просматривал за десять минут. Читать он не умел. А потом стоял у окна – там интереснее.
Он уже выучил наизусть весь распорядок детского дома. Знал, когда меняются сотрудники, к какому времени подвозят в столовую продукты, хоть время для него было понятием неизвестным, знал, когда приезжает директриса-мать, как называли ее здесь. Но многое тут происходило нерегулярно. Подъезжали чужие машины, ходили незнакомые люди. Оттого и интересно было висеть на подоконнике весь день.
Вот вчера подъезжали мужчина с палкой и красивая женщина в сером пальто. Женщина очень волновалась, мяла в руках шарф. Даже Витя это почувствовал. Их встречала одна из воспитателей. Витька ждал – может заберут кого-нибудь? Все дети в детдоме знали, что у некоторых находятся родители. Не всегда родные, но детей могут забрать.
– Нас не заберут, – утверждал Мишка.
– Почему?
– Ну, мы большие уже. А им маленькие нужны. Вон недавно из малышей забрали девчонку, так ей всего три года. Да и ... Папка у меня есть, хоть и в тюрьме, а ты – туберкулёзный. Кому мы нужны?
А как же хотелось туда – за ворота. Господи, как хотелось!
В детдоме Витя второй год. А раньше жил с мамой в поселке. Мама работала на заводе – плела железные сети, в он ходил в детский сад. Витька был шустрый и даже немного хулиганистый тогда. Но вскоре мама заболела. Их обоих положили в больницу. Ему было всего три с половиной года, но их разделили – он был в детской инфекционке, хоть этого, конечно, не осознавал.
Просто вдруг не стало рядом мамы, зато появились страшные люди в белых халатах с перевязанным лицом, которые делали очень больно – кололи иглами. Было больно, страшно, и некому было пожаловаться. Он сидел на кровати, смотрел по сторонам, искал маму и плакал. С тех пор Витька всегда плачет после уколов. Привык.
Лишь одна тетя долго сидела с ним, качала на руках, разговаривала, пока он не переставал плакать. Ее Витя так и не видел, не узнал бы – она ведь тоже была в маске. Безликие люди вокруг.
Потом он попал в очень красивое учреждение с красными паласами, евроремонтом, огромными цветными телевизороми и красивыми одеялами. Все было в новинку. Ему казалось, что забрали его на другую планету. К тому же тут очень много им говорили, что мир вокруг очень хороший, добрый и интересный. Зря говорили: хотелось увидеть этот мир, найти, рассказы эти вселяли надежду, а реальность сталкивала с обратным.
Витя притих, его активность осталась где-то там – в прошлом, за стенами жуткой инфекционной больницы. К тому же здесь он узнал – мама его умерла. Узнать-то узнал, но не осознал. Все равно ждала маму. Плыл по течению. Только уцепиться детским своим сознанием ни за кого не успевал, витал в своем детском одиночестве.
Это красивое учреждение было детским реабилитационным центром. Решалась его судьба. Потом он попал сюда в Остожинский детский дом – сначала, конечно, в изолятор. Уцепиться за взрослого здесь тоже не удалось. А вот за друга Мишку, на год его старше, уцепился.
Но туберкулёзное его прошлое заставляло взрослых остерегаться, и как только Витя простужался, его изолировали. В изоляторе за эти два года он лежал уже третий раз. Находить себе занятие пятилетний ребенок не умел, сотрудники оказались не слишком ответственными, вот и торчал целый день Витя у окна.
***
– Витя, подъем, – медсестра ему сонному сунула градусник, – А тебя няня не искупала вчера?
Губы слиплись, он помотал головой. Ему опять снился туберкулез-паук, душил.
– Вот ведь... Говорила ж. Опять меня ждёт? – сердилась Зоя, – Вставай, вставай. Глотай таблетку. Ага. Уколемся сейчас.
Витя послушно подвернул зад, закрыл голову одеялом, приготовился плакать. Укол ... щемящая боль.... подкатывающаяся к горлу обида ... слезы... Всё, как всегда. Медсестра ушла, а он подвывал, лёжа, накрытый одеялом с головой.
Боль наступала наступала, потом просто плыла равномерно, а потом устало уходила, побежденная силой, способной свернуть горы – детской невероятно доброй, требующей жизни, наивностью.
Витька откидывал одеяло, шмыгая носом, успокаивался. Потом поднимался, тёр больной до синяков зад, слезал с койки и шел к окну. Боялся опять уснуть и увидеть паука.
Где-то ещё только рождался рассвет. По небу, словно по бесконечной ленте, тянулись облака – из густой тьмы они медленно превращались в пепельно-серые. Темнота расступалась, уступая дню.
Витька смотрел на двор, ждал, что скоро настанет утро и начнется движение. Не у него здесь, а там, за окном. И интересно, как будут разгружать лотки с хлебом, как пройдет директриса, кто сегодня сюда приедет? И вообще, что же сегодня будет нового?
Сегодня разгружали яблоки. Их было очень много. Витька не очень умел считать, но решил, что каждому по пять штук достанется точно. Ему так хотелось яблоко на завтрак. Но на завтрак яблок не принесли.
Директриса сегодня не приехала. Появилась позже. Зато опять приехал этот мужчина с палкой и женщина в сером пальто. Они кого-то ждали, сидели на скамье лицом к нему, разговаривали. Иногда женщина вставала, ходила туда-сюда.
И вдруг она увидела его в окне. Витя точно это заметил. Заметил и сразу присел. Испугался, что отругают и не разрешат торчать у окна. А это будет смерти подобно. Это окно – единственное утешение.
Потом потихоньку стал подглядывать опять, сильно не высовываясь. Вроде – не видят. Чуть расслабился, и вдруг... она опять посмотрела на его окно, улыбнулась и махнула рукой. Витя упал на пол.
Ух ты!
Надо же – она ему махала. Это событие для изолированного от мира Вити было исключительно важным и значительным. Никто его не замечал, казалось, что он – сам по себе, а мир вокруг – сам по себе. И вот ему машут, его заметили.
Он отдышался и начал подглядывать опять. Но женщина больше не смотрела на окно.
Директриса приехала позже. Немного другая. На ногах – тонкие, изящные и неестественно красные туфли, несмотря на грязь. Подъехала она не одна. За ней во двор въехала черная машина. Она улыбалась мужчине в безупречном черном костюме. Он тоже был не один, с ним целая группа представительных людей.
И тут женщина в сером пальто бросилась к этому мужчине. Она что-то быстро говорила. Директриса брала ее за рукав, пыталась отвести от дяденьки, что-то объясняла, но женщина в сером не сдавалась. Ее муж, опираясь на палку, тоже подошёл к ним. Мужчина в черном кивал, хмурился, что-то говорил помощнице. Потом все ушли в высокие дубовые красные двери, а помощница осталась с женщиной в сером, ещё что-то записывала в блокнот.
Витя смотрел во все глаза. Он ничего не понял. Было какое-то волнение в этой ситуации. Заминка или неожиданность. Как будто взрослые вот-вот подерутся. Но никто драться не стал. Разошлись мирно.
Мужчина с палкой и женщина в сером подошли к белой машине, на которой приехали. И тут женщина опять посмотрела на его окно. Витя юркнул вниз, а когда вылез, их машины уже не было.
На обед яблока опять не принесли. Очень хотелось яблоко. Витька лежал и мечтал, как откусит он яблоко, как потечёт в рот сладкий сок. Он даже прикупил за голову игрушечного зайчонка, представляя как будто ест он яблоко.
– А яблочка нет? – спросил вечером нянечку.
– Яблочка? Так тебе не приносили что ли? На полдник должны были.
Но Витька не очень разбирался в названиях времени еды. Но точно знал – яблок ему не давали.
– Нет, не приносили.
– Как это не приносили? Хватит врать! Врут все и врут. Не кормят их. Бедную Тамару заклевали уже. Ходит вон злая, как собака.
Она ещё о чем-то ворчала, но Витя не понял ничего. И кто такая Тамара не понял тоже. Он не знал имени директора. Он просто очень хотел яблочка. Хотя бы самого маленького. Вон их сколько привезли ...
***
Наталья была зла. Сейчас хотелось рыдать. Просто упасть на руки и рыдать. Из двора детдома они выехали, но припарковались неподалеку, решили переждать, пока пройдет это нервное напряжение.
Они должны были усыновить девочку, знакомились, собирали документы, была оценка условий, доходов и прочего, уже было решение опеки, как вдруг девочку отдали на усыновление в другую семью. Причина – инвалидность мужа.
Они подали в суд, отвоевали право усыновления на одного из супругов, то есть – на нее, и опять – палки в колеса. У мальчика, которого должны были они взять, вдруг обнаружилась родная бабушка, изъявившая желание его забрать.
– Так поезжайте в другой детский дом, если тут директриса взъелась. Мстит вам за суд, – советовала сестра Таня.
Все считали, что взять ребенка – это легко. Прямо, как пальцами щёлкнуть. На самом деле каждому решению предстояла большая работа. Ребенок должен понравится, надо было познакомиться, провести немало времени вместе, а уж потом принимать решение. И если детдом в другом городе, надо было б переехать туда на некоторое время, чтоб осуществить всё это.
А тут... Рядом большой детский дом... Конечно, усыновить можно не всех, но процентов 80 – сироты.
Теперь у Натальи на руках было решение суда: они имеют право на усыновление! Сколько нервов положено на все это. А вот все равно пришлось жаловаться депутату местному. Узнали, что приедет он в детдом. Директор чуть сознание не потеряла – он у них главный спонсор, а тут – жалобы.
На втором году их брака, случился у Наташи выкидыш. Врачи просили со второй беременностью подождать. Они и выполняли наказы врачей, ждали. Потом ещё три года ждали беременности, а она не наступала. А когда все же Наташа поняла, что беременна, ее муж, боевой офицер, подорвался на мине. Ноги, пах... Она рванула к нему, в госпиталь. Нервы, беготня, страх потерять мужа... И, как следствие, очередной выкидыш. Потом долгая реабилитация мужа ...
Ранение случилось шесть лет назад. Детей Игорь иметь теперь не мог. Но они были молоды, полны сил. Оба работали. Он – в военкомате. Она – учителем начальных классов в школе. Благоустроенная просторная квартира. Вокруг дети, а своих – нет.
Она, как педагог, уже столько перелопатила литературы об усыновлении, что, казалось, понимает и знает об этом всё. Хотелось маленького. В роддом тоже обращались, и даже ходили смотреть. Однажды позвонили им, предложили ребенка с синдромом Дауна. Не взяли. Поняли – не смогут. И теперь висело какое-то чувство вины перед той девочкой, которую взять побоялись. Сильные, обеспеченные, а вот... струсили тогда.
А может и надо было? Обсуждали, но так и не решились. И после этого случая почему-то в роддом больше обращаться не хотелось.
После разговора и вмешательства депутата, директор напряглась, но стояла на своем – считала, что у них детям лучше, чем в семье инвалида. Ну, а всего скорей, просто уже злилась на все эти неприятности: суд, жалоба депутату ... И боялась за "кресло", боялась она сильно. Это уж Наталья поняла.
И на следующий ее приезд разговаривала через губу. Общаться не стала, сразу поручила ее секретарше. Наташа отсмотрела личные дела детей, завтра должна была познакомится с девочкой Полей четырех лет.
***