Весна в тот год пришла ранняя. Снег сошёл быстро, земля оттаяла и задышала паром. Вера к тому времени уже вставала — сначала на минуточку, потом на пять, потом на десять. Фёдор всё равно не отпускал её от себя, ходил следом, подхватывал под руку, ворчал, если она пыталась взяться за тяжёлую работу.
— Лежи, тебе сказано! — командовал он, отбирая у неё коромысло.
— Федь, я уже здорова, — смеялась Вера. — Вон живот какой — скоро лопнет.
— И пусть лопается, но чтобы ты его не надрывала.
Живот и правда вырос — круглый, тугой, как спелый арбуз. Вера ходила, переваливаясь, как утка, и всё время клала на него руки, разговаривала с сыном.
— Сёмушка, ты там как? Не тесно? Скоро уже, скоро. Ты только родись крепенький, здоровенький. Мы тебя заждались.
Фёдор однажды застал её за этим разговором, послушал, потом подошёл, прижался ухом к животу и замер.
— Толкается, — сказал он с восторгом. — Сильно толкается. Ногами, наверное.
— Ногами, — подтвердила Вера. — Скоро выйдет и покажет тебе свои ноги.
А в конце апреля, когда за окном уже вовсю щебетали птицы и почки на деревьях лопались, выпуская клейкие зелёные листочки, Вера проснулась ночью оттого, что внутри что-то ёкнуло и поплыло.
— Федь, — позвала она тихо, — кажется, началось.
Фёдор вскочил как ошпаренный. Заметался по избе, натягивая штаны, ища шапку.
— Я за Никифоровной! Ты лежи! Не вставай! Никуда не уходи! Я мигом!
— Да куда же я уйду, — заохала Вера.
Он вылетел в ночь, а Вера осталась одна. Лежала, смотрела в потолок и считала схватки. Первая, вторая, третья… Промежутки становились всё короче, боль — всё сильнее.
— Ну, давай, сынок, — шептала она. — Давай, родимый. Я ждала тебя десять лет. Ещё немножко потерплю.
Никифоровна прибежала быстро — запыхавшаяся, но собранная. Скинула телогрейку, вымыла руки, подошла к Вере.
— Ну, мать, показывай, что у тебя тут. Давно схватки?
— Часа два, наверное, может, больше. Я терпела, не хотела Федю будить.
— Вот дурная, — старуха покачала головой.
Никифоровна ощупала живот, удовлетворённо хмыкнула.
— Всё правильно идёт. Таз широкий, ребёнок небольшой. К утру родишь. Давай, дыши, как я учила.
Вера дышала. Кричать не кричала — только стонала сквозь зубы, вцепившись в руки Фёдора, который сидел рядом и был белее мела.
— Федь, ты бы вышел, — предложила Никифоровна. — Нечего тебе тут делать.
— Нет, — отрезал он. — Я с ней. Я ей нужен.
— Иди баню затопи лучше. Там нам с ней сподручнее будет.
Фёдор ушел. Через полчаса вернулся.
— Затопил, вот только там еще прохладно.
— Ничего, ничего, мы пока с Верой дойдём, и там теплее станет. Отнеси туда простыни да тряпки старые, — велела Никифоровна.
Он так и сделал. Потом они вдвоем аккуратно повели Веру в баню, подхватив ее под руки с двух сторон.
Фёдор сидел в предбаннике и ждал, когда всё случится.
Под утро, когда за окном уже начало сереть, Вера собрала последние силы, тужилась изо всех сил, чувствуя, как тело разрывается от боли и напряжения.
— Давай, мать, ещё чуть-чуть! — приговаривала Никифоровна. — Головка уже показалась! Тужься!
И вдруг — крик. Тонкий, пронзительный, самый прекрасный звук на свете.
— Сын! — засмеялась Никифоровна. — Сын у тебя, Вера! Крепкий, здоровый, горластый!
Она подхватила крошечное, красное, сморщенное тельце, положила Вере на грудь. Вера смотрела на него и плакала — счастливыми, благодарными слезами.
— Сёмушка, — шептала она. — Сыночек мой. Родился. Наконец-то. Счастье моё родное.
Фёдор сидел рядом, гладил её по голове и тоже плакал — не стесняясь, не пряча слёз.
— Спасибо тебе, Верочка, — бормотал он. — Спасибо за сына. Спасибо.
Никифоровна суетилась вокруг, обмывала младенца, пеленала, приговаривала что-то своё, повитушье. А Вера всё смотрела и смотрела на сына — на его крошечные пальчики, на сморщенное личико, на тёмный пушок на голове.
— Какой же ты красивый, — шептала она. — Самый красивый на свете.
Через час, когда всё успокоилось, Вера лежала чистая, переодетая, с сыном на руках. Фёдор сидел рядом, боясь дышать, и смотрел на это чудо.
— Сёмушка, — повторял он. — Сынок.
А в дверь постучали. Фёдор открыл — на пороге стояла Алевтина с небольшим узлом.
— Примите, — сказала она, протягивая узел. — Я тут кое-чего собрала, что после моих целое осталось. Мне-то уже не понадобится, а вам на первое время сгодится.
Вера улыбнулась, поманила её рукой.
— Зайди, Аля. Посмотри на него.
Алевтина подошла, осторожно заглянула в свёрток. И вдруг глаза её наполнились слезами.
— Господи, — прошептала она. — Какой же он… Как будто мой. Только светленький совсем. А у меня все тёмные.
— Твой тоже, — тихо сказала Вера. — Наш общий. Ты же ему свою часть себя отдала.
Алевтина кивнула, вытерла слёзы и вдруг улыбнулась — светло, открыто, радостно.
— Значит, у меня теперь тринадцатый есть. Приёмный, крестник. Буду ходить, нянчиться.
— Приходи, — разрешила Вера. — Я только рада буду.
А вечером, когда все разошлись, Вера лежала с сыном на руках и смотрела в окно. Там, за стеклом, догорал закат — красный, золотой, розовый. И ей казалось, что это сам Бог малюет для её Сёмушки первый в его жизни закат.
— Сынок, — прошептала она. — Ты будешь самым счастливым. Я тебе обещаю.
И маленький Семён, будто услышав, причмокнул во сне губами — довольно, сыто, спокойно. Как будто знал, что всё теперь будет хорошо, что он дома, что его ждали, что его любят.
А в лесу, в своей избушке, сидел дед Степан, пил чай с мёдом и улыбался в бороду. Он знал — не видел, а именно знал, — что всё получилось. Что Вера родила. Что мальчик жив и здоров. Что ниточка, которую он сплёл тогда, в ту странную ночь, теперь навсегда связала две семьи, две судьбы, две жизни.
— Ну, живите, — сказал он в пустоту. — Растите сына.
В тот год не только Семён родился, но и началась такая смута в стране, что страшно жить становилось. Однако все беды стороной обходили деревню, словно жизнь здесь текла по своим каким-то правилам. Злые люди сюда не заходили, как будто и не было на карте такой деревни.
Годы шли, и деревня жила своей особенной жизнью. Словно невидимая стена отделяла её от того, что творилось в стране. Где-то гремела гражданская война, где-то красные бились с белыми, где-то горели усадьбы и умирали люди. А сюда, в эту глухую лесную деревню, беды доходили глухим эхом — слухами, редкими газетами, рассказами заезжих людей.
— Там такое творится, — качали головами мужики, возвращаясь с базара в уездном городишке. — Кровь рекой, брат на брата, сосед на соседа.
— Не может быть такого. Ведь у нас всё тихо, — спрашивали бабы.
— А у нас тихо. Словно Бог миловал.
И правда — миновала деревню чаша сия. Ни красные сюда не доходили, ни белые. Леса стояли густые, дороги — разбитые, зимой — сугробы по пояс. Кому охота было сюда соваться, когда вокруг и без того хватало земель поближе да пожирнее?
Дед Степан изредка появлялся в деревне — то шкурки принесёт обменять, то за солью зайдёт, то просто посидеть на завалинке, погреться на солнышке. Люди к нему давно привыкли, перестали бояться. Кто с бедой шёл, кто с советом, а кто и просто так — чаю попить, поговорить о жизни.
— Дед Степан, а правда, что ты с теми, кто не при делах? — спросил его однажды Фёдор.
Старик усмехнулся в бороду.
— Я, соколик, сам по себе. И с теми, и с другими, и ни с кем. Я при земле, при лесе, при людях. А власти приходят и уходят. Моё дело — помогать, а не воевать.
Как-то чаевничали они с Никифоровной.
— Ну не всё же время ты деревню сможешь оберегать? — старуха глянула на него цепким взглядом.
— Покуда сила есть — буду, а там уж как получится. Всё, что в моих силах сделаю, — ответил он.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения