Никифоровна поднялась со своего места, одёрнула фартук и подошла к кровати. Лицо у неё было сосредоточенное, но спокойное — такие лица бывают у людей, которые видели всякое и знают, что паникой делу не поможешь.
— Чего делать надо, Степан? — спросила она коротко.
— Рушник постели под неё. Свечи зажги — две у изголовья, одну у ног. И молоко, что принесут, мне подай сразу, — дед говорил отрывисто, не глядя на неё. — А ты, Вера, молись. Про себя, вслух — неважно. Главное, чтобы душа твоя сейчас была при деле, а не в страхе металась.
Вера закивала, зашептала что-то — может, «Отче наш», может, свою, бабью молитву, какую матери шепчут, когда дитя в опасности.
Никифоровна уже расстилала рушник, разглаживала вышитых красных петухов, приговаривая:
— Рушничок ты наш родимый, силу предков хранящий, прими кровушку, не дай зачахнуть жизни новой…
Свечи она зажгла умело, быстро — видно, не впервой ей было такое. Пламя заколебалось, вытянулось вверх тонкими язычками, и в избе запахло воском.
Дед Степан сидел рядом с Верой, держал её за руку и что-то шептал — то ли заговор, то ли молитву. Вера чувствовала, как от его ладони идёт тепло, разливается по всему телу, успокаивает, усмиряет боль.
В дом кто-то постучал. Фёдор открыл дверь. На пороге стояла Алевтина с крынкой молока.
— Я вот вам молочка принесла, — она протянула ему крынку.
— Зачем нам? У нас своё есть, — сурово ответил Фёдор. — Уходи, нам сейчас не до тебя.
— Впусти её, — велел дед. — Всё она правильно пришла.
Фёдор посторонился и пропустил запыхавшуюся, раскрасневшуюся Алю.
— Молоко давай, — дед взял крынку, перелил половину в глиняную кружку, подул на неё, пошептал. — А ты, Алевтина, становись в ногах. Держи свечу и думай о Вере. Только о ней. О том, как ей помочь.
Алевтина послушно встала, взяла свечу, зажмурилась. Лицо её стало сосредоточенным, даже суровым — видно было, что она вкладывает в это всю свою силу.
— Пей, дочка, — дед поднёс кружку к Вериным губам.
Вера пила маленькими глотками, морщилась, но не останавливалась. Молоко текло в неё тёплое, густое, и вместе с ним — спокойствие, уверенность, сила.
— А теперь ложись ровно, — велел дед, когда кружка опустела. — Никифоровна, давай.
Повитуха склонилась над Верой, положила руки на живот, начала водить ими медленно, осторожно, что-то нашёптывая. Дед Степан встал в изголовье, положил ладони Вере на виски, закрыл глаза. Он шептал что-то — древнее, певучее, на том же языке, что и в ту ночь в избе. Свечи затрещали, пламя вытянулось вверх. Вера почувствовала, как по телу разливается тепло — от живота, от руки деда, от ладони Никифоровны.
А затем в избе наступила тишина — такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Даже свечи перестали потрескивать, замерли, вытянувшись в ровные столбы света.
Вера лежала с закрытыми глазами. Ей казалось, что она плывёт где-то между небом и землёй, и две сильные руки держат её, не дают упасть. А внизу, глубоко-глубоко, теплится маленький огонёк — её дитя. Он то вспыхивал ярче, то почти угасал, и Вера изо всех сил тянулась к нему, старалась удержать, согреть.
— Дыши, — услышала она голос деда. — Дыши глубже. И думай о сыне. Представляй его.
Вера представила. Крошечный, сморщенный, с кулачками, прижатыми к груди. И вдруг огонёк вспыхнул — сильно, ярко, радостно.
— Есть, — выдохнул дед. — Держится.
Никифоровна убрала руки, вытерла пот со лба.
— Кровь остановилась, — сказала она устало. — Жить будет и дитё, и мать.
Вера открыла глаза. По её щекам текли слёзы, но это были слёзы облегчения, счастья, благодарности.
— Спасибо… — прошептала она. — Спасибо вам всем…
Дед Степан отошел от нее. Вид у него был усталый — будто он целый день пахал или лес валил.
Фёдор стоял у двери, бледный, прижимаясь к косяку. Он хотел подойти, но боялся помешать.
— А ты, соколик, — обернулся к нему дед, — слушай сюда. Бабу свою береги как зеницу ока. Чтоб ни шума, ни крика, ни тревог. Работай за двоих, но чтобы она покой имела. И запомни: если она встанет раньше времени — дитя потеряете. Понял?
— Понял, дедушка, — хрипло ответил Фёдор.
— Ну, бывайте, — дед Степан с трудом передвигаясь, надел тулуп. — Я зайду через неделю или две. А вы, — он обвёл взглядом всех троих, — держитесь. Вместе вы сила.
Он вышел. В избе стало тихо. Никифоровна подошла к Вере, поправила подушку, подоткнула одеяло.
— Ну, мать, — сказала она негромко, — считай, второй раз родилась. Теперь главное — не дурить. Лежи смирно, набирайся сил. А я травок принесу завтра, отвар будешь пить, чтобы кровь восполнить.
— Спасибо, — прошептала Вера.
Никифоровна кивнула, собрала свои пожитки и ушла. Следом, поцеловав Веру в лоб, ушла Алевтина, забрав с собой пустую крынку.
Фёдор остался один. Он подошёл к кровати, опустился на колени, взял Верину руку в свои.
— Верочка… я так испугался, — голос его дрогнул. — Думал, всё…
— Всё хорошо, Федя, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Слышал? Дед сказал — удержали. Значит, будет у нас сын.
— Сын, — повторил он, прижимаясь губами к её руке. — Сёмушка.
Вера закрыла глаза. Рука её лежала на животе, где снова теплилась маленькая жизнь. Упрямая, цепкая, настоящая.
— Сыночек, — прошептала она. — Держись. Я тебя никому не отдам.
За окном уже совсем рассвело, когда Вера наконец провалилась в глубокий, целебный сон. Фёдор сидел рядом, держа её за руку, и боялся пошевелиться. Впервые за долгие годы он молился — не у икон, не заученными словами, а просто так, из самой глубины души, туда, где, может быть, есть кто-то, кто слышит.
— Господи, если Ты есть, сбереги её. Сбереги дитё. Я всё, что хочешь, сделаю. Работать буду за десятерых. В церковь схожу, свечку поставлю. Только пусть живы будут.
День тянулся медленно, как смола. Вера спала, изредка вздрагивая и что-то бормоча во сне. Фёдор то выходил во двор проведать скотину, то возвращался и снова садился рядом. Есть не хотелось, пить — тоже.
К вечеру пришла Никифоровна — принесла узелок с травами, показала, какие заваривать, из каких отвар делать. Посмотрела Веру, пощупала лоб, удовлетворённо кивнула.
— Крепкая у тебя баба, Фёдор. Другие бы давно дух испустили, а она держится. Видать, сильно ей дитё нужно.
— Сильно, — глухо ответил Фёдор. — Сильнее всех желаний на свете.
Никифоровна вздохнула, собралась уходить, но у двери обернулась.
— Ты это деда Степана отблагодари, яиц там, курочку или масла отнеси. Он хоть и знахарь, а жрать тоже хочет.
Фёдор кивнул. Это он мог. Это он сделает.
Ночь прошла спокойно. Вера проснулась только один раз — попросила пить. Фёдор подал ей кружку с тёплым молоком, осторожно приподняв голову. Она выпила, снова закрыла глаза и уснула.
Утром, когда первые лучи солнца заглянули в окно, Вера открыла глаза и впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему.
— Федь, — позвала она тихо. — Иди сюда.
Он подошёл, сел рядом.
— Чего, Верочка?
— Положи руку.
Он осторожно, боясь сделать больно, положил ладонь ей на живот. И замер. Под его рукой, едва ощутимо, но совершенно отчётливо, билась маленькая жизнь. Толчок. Ещё один.
— Шевелится, — прошептал Фёдор, и глаза его стали мокрыми. — Наш Сёмушка шевелится.
— Шевелится, — улыбнулась Вера. — Значит, живой. Значит, всё будет хорошо.
С этого дня Вера лежала практически не вставая. Фёдор делал всё — стирал, убирал, готовил, доил корову, кормил кур. К ним иногда приходила Алевтина — то молока принесёт, то пирожков, то просто посидеть с Верой, пока он управляется. Никифоровна наведывалась раз в три дня, поила травами, разговаривала, слушала живот.
— Растёт казак, — довольно говорила она. — Крепкий будет, как батька.
А через две недели пришёл дед Степан. Вошёл без стука, отряхнулся от снега, скинул тулуп в сенях, сел на табурет у кровати. Долго смотрел на Веру, потом на Фёдора. Потом кивнул:
— Молодцы, родители. Удержали. Теперь уже не сорвётся. Носи спокойно, Вера. К весне сына родишь.
Вера заплакала. Фёдор, не стесняясь, утёр кулаком глаза.
— Дедушка, — сказал он, — как же нам тебя благодарить? Мы ж теперь твои должники навек.
Дед Степан усмехнулся, покачал головой.
— Не мне благодарность, соколик. Вон она, — он кивнул на Веру, — сколько лет ждала, сколько сил вложила. И ты рядом был, не бросил. И Алевтина свою долю отдала. И Никифоровна руки приложила. Это не я — это вы сами. Я только помог немного.
Он поднялся со своего места и посмотрел на них внимательно.
— А про должники ты загнул. Мне от вас ничего не надо. Только одно: когда сын вырастет, пусть знает, что его ждали. Что он — вымоленный. Что жизнь ему — дар. И пусть он этот дар ценит. И другим дарит.
Фёдор принёс корзинку, полную всякой еды.
— Вот прими от нас, дедушка, — протянул он старику.
— Ох, ребяты, от еды грех отказываться, — покачал тот головой. — Держитесь друг за друга, берегите.
Дед Степан подхватил корзинку и вышел из избы. И Вера с Фёдором долго ещё сидели молча, глядя друг на друга и чувствуя, как внутри растёт что-то большое, тёплое, настоящее. То, что называется семьёй.
Автор Потапова Евгения