Вера очнулась под утро за столом. Встала, умылась.
— Вот, ну надо же, какие яркие воспоминания, словно вчера всё это было, — покачала она головой, смывая остатки ночи с лица. — Эх, мой сынок-сыночек, пусть тебя боженька оберегает.
Она коротко перекрестилась, поцеловала маленькую иконку и пошла корову доить.
За окном только начинало светать. Розоватая полоска зари пробивалась сквозь мутное стекло, обещая ясный день. Вера накинула телогрейку, сунула ноги в галоши и вышла на крыльцо.
Воздух был свежий, утренний, с лёгкой горчинкой уходящей ночи. Где-то вдалеке перекликались петухи — сначала соседский, потом дальше, потом ещё и ещё, и вот уже вся деревня звенела от их разноголосого кукареканья.
— Иду, иду, — пробормотала Вера, направляясь к хлеву.
Корова встретила её тихим мычанием, ткнулась влажным носом в ладонь. Вера погладила её по тёплой морде, приговаривая:
— Соскучилась, милая? Сейчас, сейчас, потерпи маленько. Накормлю, подою, и заживём.
Она работала быстро, но тщательно — руки помнили каждое движение, даже когда голова была занята другим. А мысли сегодня упорно возвращались к прошлому. К той самой ночи у деда Степана, к Алевтине, к долгому ожиданию и к тому счастливому утру, когда она впервые взяла на руки своего Сёмушку.
— Глупая я была тогда, — шептала она, подставляя подойник. — Думала, самое страшное позади. Думала, теперь только жить да радоваться. А жизнь... Она, проклятая, всегда новую беду припасёт.
Молоко тонко зажурчало о стенки подойника, заполняя хлев привычным звуком. Корова вздыхала, пережёвывая сено, и Вера постепенно успокаивалась. Работа — она всегда лечит, лучше всяких трав.
Когда она вернулась в избу, Фёдор уже проснулся. Сидел за столом, наливал себе и ей чай из закопчённого чайника.
— Чего не спала? — спросил он, глядя на неё поверх кружки. — Всю ночь небось за столом просидела. Не бережёшь ты себя, Вера.
— Вспоминала, — коротко ответила она, ставя подойник на лавку. — Как сын у нас появился, беременность и роды.
Фёдор вздохнул, отставил кружку.
— Я тоже часто вспоминаю. Как теперь детки без отца будут.
— С Шурой они. Не бросит она их. — Вера села напротив, налила себе чаю. — Шурка баба крепкая. И дед Степан рядом. Не пропадут. Да и мы их не бросим, свои же, кровиночки. Вон Ванька, как на тебя похожь.
— Дед Степан... — Фёдор покачал головой. — Сколько ж ему уже? Сто лет, поди? Али больше?
— Много, — улыбнулась Вера. — Но он из тех, кто не стареет. Пока люди нуждаются, он жив. Так всегда было, так и будет.
Они помолчали, глядя друг на друга. За долгие годы научились понимать без слов. Сейчас в их взглядах читалась одна и та же мысль: война, разлука, неизвестность, и надежда, та самая, без которой жить нельзя.
Она встала, надела фартук и принялась хлопотать по дому. Фёдор ушёл на работу. А Вера, оставшись одна, снова мысленно вернулась к тому, что не давало покоя всю ночь.
Сёмушка... Сынок... Где он сейчас? Что с ним? Куда его забросят? Будут ли от него письма или нет? Хоть бы война эта проклятущая быстрей закончилась.
— Господи, сохрани его. Сбереги, пожалуйста. Он же у нас один. Вымоленный. Десять лет ждали. Не забирай, Господи. Прошу тебя.
За окном разгоралось утро. Солнце поднималось над лесом, золотя верхушки сосен. Жизнь продолжалась.
Вера стала чаще заглядывать к Шуре с ребятишками. Она даже сама себе не могла ответить, почему недолюбливала сноху. Вроде и хозяйкой Шура была хорошей, и внуков замечательных подарила, да и умная, и поговорить с ней интересно. А вот что-то в ней такое было, что порой необъяснимо пугало, отталкивало. И Вера никак не могла от этого неприятия избавиться. Было что-то в Шуре такое неуловимое, диковатое, что иногда легко промелькнёт и исчезнет.
И вроде бы всё хорошо, а внутри кошки скребут. Придёт Вера к Шуре, сядет за стол, чай попьёт, со внуками поиграет, сказки им расскажет, чему путному научит, а сама всё краем глаза за снохой наблюдает, словно ищет чего-то.
— Мама Вера, вы чего так смотрите? — спросила как-то Шура, поймав её взгляд. — Случилось что?
— Нет, нет, ничего, — замахала руками Вера. — Задумалась просто. Годы-то идут, старость не радость. Вот любуюсь на то, какая ты шустрая да бойкая.
Но Шура не поверила. Глаза у неё были цепкие. Она всё видела, всё понимала, но молчала. Не лезла. Уважала свекровь, даже если та её недолюбливала.
А Вера уходила домой и мучилась. Думала, думала, думала. Что же в этой Шуре такое, что её отталкивает? Вроде и добрая, и хозяйственная, и мужа любит, и детей нянчит, и к старикам уважительно относится, и не обижает никого. А вот есть что-то, какая-то глубина, в которую страшно заглянуть, как в омут.
Она вспомнила, как однажды дед пришёл к ним в деревню и за ручку вёл девочку лет пяти-шести. Как малышка дичилась всех и вся. Дед Степан отвёл её к Никифоровне, а сам направился к главе деревни с просьбой построить дом.
— Смутные ты времена выбрал для возвращения в деревню, — покачал головой мужик.
— Не разрешишь что ли? — нахмурился Степан.
— Да нет, отчего же, — замахал руками глава. — Только ты сам посуди: земля-то вся поделена. Места пустые есть, но они либо у леса, где волки шастают, либо у болота. Куда ж ты с дитём малым?
Дед Степан тогда усмехнулся в бороду, поглядел на главу так, что тот попятился.
— Ты, Степан Тимофеевич, не серчай, — залебезил мужик. — Я ж не со зла. Хочешь, посоветуюсь с народом? Может, кто согласится землю уступить?
— Не надо, — отрезал дед. — У леса так у леса. Мне лес — дом родной. А волки… Мы с ними договоримся. То место, что мне нужно, точно никому не принадлежит.
И ушёл, даже не попрощавшись. А через неделю уже рубил избу на опушке, там, где лес подходил почти к самой деревне, и где когда-то, по слухам, стоял старый монастырь. Жители деревни помогали ему, каждый кто чем мог, никто равнодушным не остался. Общими силами быстро избу поставили.
Вера вспомнила, как впервые увидела ту девочку — Шуру. Маленькая, худенькая, с огромными глазищами, в которых плескалась целая вселенная, с жёлто-зелёными зрачками. Она ни с кем не играла, ни к кому не бежала. Только к деду. И к лесу. А потом над ней взял шефство Сёмка, и через него она стала с другими детьми общаться.
«Дитё леса», — шептались бабы. «Подкидыш лесной». А кто-то даже поговаривал, что не человеческое это дитё, а лешачье или ещё кого из зверей. Вера тогда не верила, отмахивалась. А теперь…
Теперь она смотрела на Шуру — взрослую женщину, мать её внуков — и видела тот же взгляд. Глубину. Тайну. То, что дед Степан вложил в неё за годы жизни.
— Может, я просто завидую? — прошептала Вера, оставшись одна. — Завидую тому, что у неё есть то, чего у меня нет. Что она видит и знает то, что мне не дано?
Мысли путались, натыкались друг на друга. Вера пошла в огород, принялась полоть грядки — работа всегда помогала успокоиться. Земля пахла летом и зноем, теплом, жизнью. Где-то за забором заливались птицы, вдалеке мычала корова, перекликались петухи.
Жизнь шла своим чередом. И нужно было жить дальше.
А через несколько дней пришло письмо с фронта, от Семёна. Вера разорвала конверт дрожащими руками, пробежала глазами скупые строчки:
«Жив, здоров. В штабе. Скоро, видать, домой. Берегите себя. Сын ваш Семён».
Она заплакала. И впервые за последнее время на душе стало легко. Сын жив. Сын вернётся. А Шура… Что Шура? Шура — мать его детей. И значит, её семья. Принимать или нет — выбор невелик. Когда придётся выбирать между правдой и родством, она выберет родство. Потому что без него — пустота.
Вера вытерла слёзы, перекрестилась на иконы и пошла к Шуре — делить радость. Вместе оно всегда легче.
Автор Потапова Евгения