Потом Николай ушёл служить в армию, где достаточно наелся склизкой шрапнели, пропитался машинным маслом и понял, что жизнь совсем не такая хорошая, как её тут все расписывают. Поняв это, отправился на сверхсрочную, по неведомому контракту, где обещали заплатить за тяжкую службу реальные деньги. Не так, как в Афгане - реальные деньжищи. Нахлебался Коля за эти «деньжищи» по полной. Больше не хотелось - жизнь совсем не такая плохая, как её расписывают. И еще одна мудрость - жизнь одна. А про бессмертие в стихах, в песнях, в памяти людской или в псалмах - это еще бабушка надвое сказала. А он такой молодой. И уже седина пробивается. Это не пионерский лагерь. Увы. И почему-то по маме тоска...
Вернулся живым. Мать Коле показалась малюсенькой, жалкой, беззащитной. Сеструха, наоборот, вымахала в стройную деваху, глазастую, гривастую, с боевито налаженной чёлкой и нахальными коленками. Кольке хотелось ей двинуть по уху. За что? За всё хорошее - живет здесь, знать ничего не желает, таскается с тыловыми хмырями, паршивка! Учиться ей лень, матери на огороде помогать лень, вся в папаньку уродилась.
Папанька тоже «порадовал». Картина Репина: лежит на диванчике, грызёт яблочки и пиво сосет через трубку от медицинской капельницы. Мать корячится на работе, а этот отдыхает. Однако Коля сжал зубы и выдержал «пир на весь мир» по случаю своего возвращения. Пир оплатил сам, сунув маме пачку честных, на удивление вовремя выплаченных денег. Отдал не всё. На остальные купил в Питере на рынке «Автово» подержанную «пятёру». Но машинка в порядке, все работает, всё крутится, даже резина зимняя в подарок.
Папашка покупку оценил - восхищённо прицокивал языком, заглядывал под капот и говорил, что «ляля, что надо». Через неделю, даже не спросив разрешения у Николая, деловито вынул из сыновьего подсумка ключи, пару лямов, и отправился «кутить».
Николай в это время отмокал в ванной по случаю шумной вечеринки, затеянной накануне у подружки Галюньки. Шальная девка опомниться ему не давала, и утащился от неё Николай еле живой, поздним утром, довольный и пьянехонький. Хорошо, воскресенье на дворе, а то на новую работу, с похмелья... Как-то не очень хотелось.
Что потом? Потом был звонок: папаня «стукнулся» с серьезными пацанами. Сам - в дымину. Машина - в хлам. Долг теперь висит. Иначе быть беде. Мама есть? Сестричка, говорят, невеста? Ну-ну, ага-ага...
Папу Коля спустил тогда с лестницы. Спустил, как паршивого щенка. Папа, умываясь слезами, уехал жить к матери в поселок. Плакал там и жалился каждому встречному-поперечному, как рОстил, рОстил сынка, поил, кормил, а он, неблагодарный, выгнал отца из дома. За что такие скорби? За что ему такое наказание. Папе сочувствовали, жалели, наливали, утешали. Папа рад. Устроился. Хоть и паршиво тут, и скучно, да... ладно.
А Николай под рыдания материнские отправился сдаваться бандитам, хозяевам тачки, которую (даже смешно подумать) искалечила какая-то жалкая копейка. Бандосы оценили смелость парня. А может быть, увидели его раннюю седину. А может быть (и это, наверное, точно) разглядели в Колиных глазах что-то такое, что помешало им, прожженым насквозь и потерявшим всякий стыд, глумиться над Николаем и ставить его на счетчик. Правильно сделали: Коля шёл к ним не с пустыми руками, а с гранатой, утащенной с собой, припрятанной во внутреннем кармане куртки. Николай решил, что проще будет порешить эту нечисть, которой развелось нынче, как грязи. Порешить, и пущай они летят к чертям вместе со своей тачкой, где и убытка было - коцаная фара, сволочи!
В общем, отпустили Николая, загодя пригласив в свою фирму. Поработать. Такой пацанчик, служил в Чечне, боевой и дерзкий. Может... а?
Коля не согласился. Коля хотел жить, любить, работать, рожать детей и строить дом. Дури в его башке хватало, но дурь имеет свойство выветриваться с годами. На это и был расчет. Однако, пока молодость брала своё, и со всех утюгов, и со всех рекламных баннеров кричали, призывали, убалтывали: жри, пей, живи на всю катушку, жизнь одна, и не нужна в этой жизни честь и совесть - Николай жил, пил, жрал, гулял, таскался с девицами и никого пока любить не собирался. Ибо некого было любить.
Пока однажды по пьянке не завернул на дискотеку в городском доме культуры, где раньше проводили разные культурные мероприятия, а теперь продавали шубы и разный ширпотребный хлам. Днем, значит, продают, а вечером пляшут. Пляски устраивали в подвальном помещении, в баре, где стоял дым коромыслом, и гуляла братва.
Коля заказал двести граммов какой-то фигни и чебурек. Хлопнул фигни, откинув в сторону соломинку, и закусил. Равнодушно узнал среди веселящихся девок, сидевших на коленях конкретных пацанов подружку Галюньку. Ему бы плюнуть, да выйти вон, на холодок. Стоило тратить силы на эту... А он почему-то медведем попёр на отдыхающих, видно крыша поехала.
Очнулся на мягкой травке. За домом культуры. От деревенской травка отличалась острым запахом человеческих испражнений. Голова трещала, будто её раскололи надвое. Николай плохо помнил, как его метелили, и сколько человек. Зато понимал, чем. Ногами, разумеется. И наверное, теперь Коле точно пришёл основательный кирдык. Странно, почему не добили. Благородные, поди. За даму убивать не стали. Видимо, не шибко «лЭди» дорого ребяткам обходилась.
- Эй, парень? Жив?
Прохлада женской ладони. Чистый девичий голос. Прикосновение чего-то пушистого, душистого, будто кошка хвостом задела. Легонько, а больно. Хорошо отделали.
- Я скорую вызвала. Милиция не поехала, а скорая сейчас будет.
Пахло мятой, карамельной барбариской и земляничным мылом. Так пахнут дети. А еще так пахнут девушки. Молодые, застенчивые, зелёные еще, нецелованные и мужиками не облапанные. У Коли не открывались глаза, веки слиплись от запекшейся крови. На раны льется прохладная жидкость, вода, что ли?
- Не бойтесь, не бойтесь, это просто вода, без газа, у вас всё лицо... такое...
Коля блаженно улыбнулся и улетел в небытие.
Очнулся в больнице. Перебинтованный, как мумия. Загнул, конечно. Чего там бинтовать - помяли слегка, сотряс сочинили, но кости целы, и жить Коля будет, как обещал задёрганный полной безнадёгой врач. Мама сидела на стульчике, прижимают к животу сумку с яблоками (да нафига мне яблоки, мама? Тебе их девать некуда?) и банкой винегрета.
По лицу и не разобрать, что думает. Она была скупа на эмоции, и незнакомые люди считали её откровенной полудурой. Мать задавала пустые вопросы, на ответы реагировала пространно, создавая ложное чувство равнодушия. Коля знал, что это не так - мать волнуется, и чем больше она волновалась, тем меньше в глазах её светился ум. В такие минуты мама походила на снулую рыбину или задушенную курицу.
Потом, наклонившись к сыну, прошептала:
- Девушка тебя ждет. Снаружи-то. Твоя, что ли?
Коля лишь плечами пожал.
- Так я пойду? Чего тебе принести?
- Сигарет купи, мам, - попросил, - больше ничего не надо. Яблоки забери.
- Так их наросло в садах-то, есть надо как-то.
Мать в своём репертуаре. Давитесь, но ешьте, ибо «исти то надо». Николай в мыслях переключился на девушку. Девушка - это хорошо. Интересно, какая она из себя, его спасительница?
Когда «спасительница» робко уместилась перед Николаем, так же, как и мама, прижимая к животу пакет (неужели тоже яблоки?) с какими-то больничными гостинцами, у Николая сжалось горло от восхищения. Тоненькая, хрупкая, гибкая, совсем еще девочка с выразительными глазами и пушистыми, едва подкрашенными ресницами и... с толстой косищей на груди.
Непроизвольно вырвалось:
- Василиса Микулишна, ты ли это?
Заулыбалась, вспыхнула, заалела щеками.
- А вы узнали меня, Николай?
А в глазах вопрос другого характера - «А вы обещались мне, Николай»
Коля протянул руку к её волосам:
- Можно?
Волосы Тани мягкие, шелковые...
- Что ты делаешь в городе, малыш? Почему в деревне не живешь? Как ты вообще там очутилась, у ДК?
- Видно судьба такая, постоянно у всяких домов культуры вас спасать.
- Это точно?
Коле больно было смеяться. Но смеяться хотелось.
- Я в ларьке работаю. Ну, который на углу. Днем учусь, а ночью работаю. Только вы, пожалуйста, маме не говорите, она меня убьет, если узнает.
- Степехи не хватает?
- Не хватает. Нам стипендию уже четыре месяца не платят. А у меня - вот.
Таня кивнула на свои туфли. Старые. Ужасные. Таким девушкам нельзя носить такую обувь. Стыдоба.
- А мама? Папа?
- А что мама? Совхоз развалился, работы нет. Папа пьет. Вот такие пироги...
Коле стало жаль эту красивую, необычную, прелестную девушку. Вот что за жизнь такая нынче? Что за бардак? Кроха совсем, ей хоть восемнадцать есть? Нет, наверное. И что? В ларьке водкой торговать по ночам - это уж вообще! Любой придурок одним ударом сломает дверь и...
- Таня, увольняйся с работы своей.
- Рада бы, да кормиться как?
- Как, как. А я на что?
Так Коля сделал Татьяне предложение.
Анна Лебедева