Дни побежали за днями. Пришло половодье. Вода довольно близко подошла к деревне. Дед в деревне больше не появлялся. Шура продолжила жить своей жизнью, но не забывая про то самое видение. Она потихоньку учила детей сидеть в тишине. Несколько раз спускалась в подпол вместе с Ваняткой, говоря, что ей нужно помочь набрать овощей или солений. Мальчишка таким образом постепенно привыкал к полутемному помещению и не боялся там находиться.
Поначалу Ванька жался к матери, с опаской косился на низкий потолок и тёмные углы. Но Шура не давила, не торопила. Она просто делала своё дело — перебирала картошку, переставляла банки с соленьями, — и негромко рассказывала истории. Про старый монастырь, про подземные ходы, про людей, которые здесь когда-то прятались.
— А они нашли клад? — спросил Ванька в третий раз, когда они спускались снова.
— Клад? — Шура задумалась на мгновение. — Нашли. Самый главный клад — жизнь. Свою и своих родных. Это, сынок, дороже золота.
Она говорила спокойно, буднично, но внутри у неё всё сжималось. Каждое слово отзывалось эхом того страшного видения. Она учила Ваньку не просто не бояться темноты — она учила его выживать.
Он уже знал, где лежат спички, завёрнутые в вощёную тряпицу. Знал, какой камень прикрывает лаз в стене. И умел сидеть тихо — совсем тихо, даже дышать через раз, — целых десять минут. Мама сказала, это рекорд. Нюша пока только училась замирать в игре «Кто дольше просидит мышкой», но уже не хныкала, когда Шура закрывала ладонями её глаза и шептала: «Темнота — это не страшно. Темнота — это как одеяло. Она прячет и укрывает».
Семён, глядя на эти игры, только посмеивался:
— Ты уж, Шурка, совсем их балуешь. В прятки играете посреди бела дня, ещё и в подпол лазаете. Ванька вон сказки разные рассказывает, что на месте нашего дома монастырь стоял.
— Пусть, — отвечала Шура, не глядя мужу в глаза. — Детство должно быть счастливым. А подпол — это ж приключение. Сами в детстве небось по чердакам лазили?
Семён согласно кивал и возвращался к своему делу. Шубка для Шуры была готова — лёгкая, на заячьем меху, сидела как влитая. Из остатков шкурок Нюше сшили широкую безрукавку. Ставни теперь не болтались, а закрывались плотно, на добрые засовы. Семён даже смазал петли, чтобы не скрипели. Приволок к дому несколько деревьев, вывернутых паводком, чтобы высохли да дрова с них напилить. Закупили в запас керосина, как велел дед.
— Чего это ты так рачительно за хозяйство взялся? — спрашивали мужики на ферме.
— Да дед велел, — отмахивался Семён. — А с дедом Степаном спорить — себе дороже.
И работал дальше.
Шура часть молока сдавала в колхоз, а остальное делила пополам - на сейчас и в прок. Делала по старым рецептам сыры, да топила масло, так оно дольше сохраниться.
Вода ушла так же стремительно, как и пришла. Земля, напитанная влагой, тяжело оседала под ногами, обнажая прошлогоднюю траву и первую, робкую зелень. В деревне запахло весной, теплом, надеждой. Но Шура знала то, чего не знали другие. Весна — это только календарь. Беда не смотрит на календарь.
Шура с Семёном засадили каждый клочок земли. Она даже за забором посадила семена подсолнуха.
Семён только головой качал, глядя, как жена окучивает узкие грядки за палисадником.
— Шурка, ну чего ты там сажаешь? Там же тень от забора, да и земля тощая. Подсолнухи вон повымахают, закроют весь обзор из окна.
— Пусть, — отвечала она, не разгибая спины. — Красиво же. Летом солнышки жёлтые, глаз радуют. Детям радость.
Семён вздыхал. А Шура сажала дальше. Не только подсолнухи — вдоль изгороди, под прикрытием прошлогоднего бурьяна, легли в землю семена репы, свёклы, моркови. Те, что дед принёс в маленьких газетных кулёчках. «Как сорняк, — вспомнила она его слова. — Чтобы не бросалось в глаза».
И никто особо не замечал. Соседка Фёкла, проходя мимо, только охала:
— Ишь, Шурка-то какую красоту развела. И где только время берёт?
А Шура брала. Время, силы, себя всю без остатка — она вкладывала в эту весну, в эту землю, в эту тихую, незаметную подготовку. Утром она бежала на работу и учила детей. Днём после школы она уходила в лес — сначала с Ванькой, потом одна, потом снова с Ванькой, но уже по другой тропе.
— За грибами рано ещё, — недоумевал Семён. — Какой май, какие грибы?
— За травой, — отвечала Шура. — Для отваров. Дедусь научил.
Она не врала. Дед действительно научил. Иван-чай, зверобой, крапива — всё шло в дело, сушилось, пряталось в холщовые мешочки. Но были и другие травы. Те, о которых она не говорила никому.
В один из дней, в конце мая, когда воздух уже звенел от птичьего гомона и первые листья шумели на берёзах, Шура взяла Ваньку и Нюшу и повела их в лес. Не по той тропе, что к дедову схрону, а по другой, к часовенке. Время пришло.
— Мама, а куда мы идём? — Нюша цеплялась за её руку, путалась в длинной траве.
— В гости к дедушке, — ответила Шура. — Он по тебе соскучился.
Дорогу она запомнила. Дед показал ей её в прошлый раз, когда они выбирались через лаз. Выход из подпола действительно вёл к старой, полуразрушенной каменной кладке, заросшей мхом и молодым орешником. Часовни уже не было — только фундамент, только стена, только родник, тихо журчавший в тени вековых елей.
Дед Степан сидел на поваленном дереве у родника и что-то вырезал из деревяшки. Увидев их, он не удивился, не обрадовался — только кивнул, как будто ждал.
— Пришли, — сказал он, и в уголках его глаз заплескались тёплые морщинки.
— Пришли, — ответила Шура. — Показывать тебе, чему научились.
Она отпустила Нюшину руку, и девочка, сначала оробев, шагнула к деду, потом ещё, потом уткнулась носом в его колючий подбородок.
— Деда, а я мышаткой умею! — зашептала она. — Мама говорит, я целых три минуты могу не дышать, только тихо-тихо!
— Три минуты — это много, — серьёзно сказал дед. — Очень много. Ты у меня прямо партизанка.
Нюша засмеялась, довольно зажмурилась.
А Ванька стоял в стороне, солидный, важный. Он ждал, когда его позовут.
— Ну, хозяин, — дед поднял на него глаза. — Докладывай.
И Ванька доложил. Без утайки, без хвастовства, по-взрослому. Про клад, который надо охранять. Про камень, который задвигается. Про спички в вощёной тряпице. Про десять минут полной тишины.
Дед слушал, не перебивая. Потом положил деревянную заготовку на колени и внимательно посмотрел на Шуру.
— Молодец, внучка. Не зря старалась.
Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Слишком много всего было вложено в эти два слова — «старалась», «молодец». Слишком много бессонных ночей, проглоченных слёз, страха, который она каждое утро запихивала глубоко внутрь, чтобы дети не видели, муж не догадался, чтобы сама не сломалась.
— Я боюсь, дедусь, — сказала она вдруг тихо. — Не за себя. За них.
Он посмотрел на детей, которые уже возились у родника, пытаясь поймать ладонями холодную, прозрачную воду.
— Значит, правильно боишься. Страх — это не слабость. Это чутьё. Слепые не боятся — они не видят опасности. А ты видишь.
Он помолчал, огладил бороду.
— Время ещё есть. Сколько — не знаю. Но есть. Ты делаешь всё, что можешь. Большего от человека не требуется.
Шура кивнула и тяжело вздохнула.
— А ты? Ты с нами пойдёшь, если что?
Дед долго смотрел в лес, на тёмные ели, на просветы неба между ветвями.
— Я всегда с вами, внучка. Даже если меня рядом не будет. Ты теперь знаешь всё, что знаю я. И даже больше. Потому что у тебя материнское сердце, а это такое оружие, какого у меня никогда не было.
Он поднялся, опираясь на палку.
— А теперь идите. Домой идите. И помни: я всегда с тобой и всегда на твоей стороне.
Шура собрала детей, взяла их за руки. Уходя, оглянулась: дед стоял у родника, такой же крепкий, несгибаемый, как эти вековые ели.
Автор Потапова Евгения