Лето набирало силу. Подсолнухи за палисадником поднялись выше забора, и теперь их тугие бутоны заглядывали в окна, создавая внутри дома зелёный, солнечный сумрак. Нюша называла это «жить в лесу». Ванька строил в стеблях штаб и вёл разведку окрестностей.
А Шура работала — и не только дома, но и в школе. Она организовала клуб по интересам и водила ребятишек в лес, рассказывая им о разных травах, показывая, как ориентироваться и что делать, если заблудился. Некоторые дети, особенно взрослые, знали больше, чем она, и с удовольствием делились с малышами своими знаниями.
— А правда, что дед Степан знахарь и с лешим знается? — как-то спросил Шуру один из мальчишек.
— Насчёт лешего ничего не могу тебе сказать, а вот о растениях и болезнях он много знает, — ответила она.
— А правда, что скоро война будет? — спросил вихрастый мальчишка. — Ух мы этим немцам зададим жару!
Он рубанул длинной палкой по крапиве.
— Ничего не могу тебе сказать, — покачала Шура головой и повела плечами, словно озябла.
Перед глазами снова промелькнула та самая ужасная картинка.
Однако Шура не только думала о чужих детях, но и заботилась о своей семье — периодически она бегала в лес одна. Схрон у часовенки пополнился: сухари, крупа, соль, мыло, свечи, спички, пара смен тёплой одежды для каждого. Дед приходил иногда — без предупреждения, без стука. Садился на крыльцо, пил молоко, смотрел на внуков. И уходил. Слова были не нужны. Он видел: Шура всё делает правильно.
Семён тоже работал. Запасы дров росли. Крыша была починена. Засовы на дверях и ставнях он переделал трижды — пока не добился такого, чтобы закрывались бесшумно, но надёжно. Сам не понимал, зачем. Просто делал. Он помнил дедов наказ.
В конце июня пришла весть, от которой у Шуры внутри всё оборвалось.
Ёлкин Ёжи прибежал снова.
— Шурка, беда! Война началась! Слышала? Где Семён?
— На работе, — еле выдохнула Шура.
Слова Ёжи ударили её под дых сильнее, чем то давнее видение. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Перед глазами снова вспыхнула та картина — лес, снег, чужая форма, Ванька, падающий в сугроб…
— Шурка, ты чего? — Ёжи подхватил её под локоть. — Держись! Может, ещё обойдётся?
— Не обойдётся, — выдохнула она. Голос был чужим, хриплым. — Семёну… ему ж повестка… наверно.
Ёжи крякнул, отпустил её руку.
— Всем повестки придут. Мужикам нашим.
Он помялся, потоптался на крыльце и ушёл, оставив Шуру одну посреди кухни, где всё плыло перед глазами.
Она не помнила, как дошла до лавки. Не помнила, сколько просидела, глядя в одну точку. Очнулась от того, что в сенях хлопнула дверь, и в кухню влетел запыхавшийся Ванька.
— Маманя, там бабы бегают! Кричат! Война, да? А папка на войну пойдёт? А я с ним? Я же взрослый!
Он говорил и говорил, а Шура смотрела на его белобрысую макушку, на смешные веснушки, на руки, сжимающие палку — ту самую, которой он ещё утром гонял воображаемых врагов в подсолнухах. И внутри неё что-то оборвалось, а потом собралось заново. Она глубоко вдохнула и постаралась взять себя в руки.
— Вань, — сказала она спокойно, не своим голосом. — Сядь.
Перепечатка, копирование, растаскивание по социальным сетям романов запрещено автором Потаповой Евгенией.
Он сел. Удивлённо, даже испуганно.
— Мам, ты чего?
— Слушай меня, сынок. Сейчас придёт отец. Ты будешь тихо сидеть и молчать. Понял? Что бы я ни говорила, что бы ни делала — ты сидишь и молчишь. Это не игра. Это… это взрослое дело.
Ванька кивнул. Глаза его стали круглыми, но он не заплакал. Он помнил игру в тишину. Он умел.
Пришёл Семён. Не один — с ним прибежали двое мужиков с фермы, все возбуждённые, громкие. Шура вышла в сени, закрыла за собой дверь, чтобы дети не слышали.
— Шура, слышала, война началась? - спросил он.
— Слышала, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ёжи прибегал, сказал.
Мужики переглянулись. Один из них, дядька Павел, сосед через два двора, тяжело вздохнул:
— Значит, в ближайшие дни в военкомат. Всем мужикам, кто призывной. Семён, ты как? Готов?
Семён молча кивнул. Он смотрел на Шуру, и в его взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Боль, страх, любовь, надежда — всё вместе.
— Вы тут это… — Павел замялся. — Мы пойдём, наверное. Своим сказать надо. А ты, Семён, заходи потом, обсудим.
Они ушли. Сени опустели, только пахло табаком и потом. Шура и Семён стояли друг напротив друга в полумраке.
— Шур…
— Молчи, — она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь. — Просто молчи. Дай минуту.
Он обнял её, прижал к себе, и они стояли так, слушая, как за стеной возятся дети, как скрипит половица под Ванькиными ногами, как где-то далеко, на другом конце деревни, надрывно лает собака.
Минута прошла. Шура отстранилась, вытерла глаза краем фартука.
— Идём в дом. Дети ждут.
В кухне Ванька сидел на лавке, притихший, как мышонок. Нюша уже проснулась и сползла с печки, тёрла кулачками глаза.
— Папка, — протянула она, увидев отца. — Ты куда ходил?
Семён подхватил её на руки, прижал к себе. Посадил на колени. Ванька подошёл, встал рядом, глядя снизу вверх серьёзными, не по-детски взрослыми глазами.
— Сынок, — сказал Семён, и голос его дрогнул. — Я скоро уйду. Надолго. Ты остаёшься за старшего. Маму надо слушаться, сестру беречь. Справишься?
Ванька сглотнул, расправил плечи.
— Справлюсь, папаня.
— Молодец.
Они сидели вчетвером за столом, пили чай, ели картошку с маслом. Говорили о пустяках — о подсолнухах, о бурёнке, о том, что Ванька с Нюшей играли в прятки. Никто не говорил о войне. Она висела в воздухе, невидимая, тяжёлая, но они гнали её прочь, цепляясь за последний мирный вечер.
А ночью, когда дети уснули, Шура и Семён сидели на крыльце. Она положила голову ему на плечо, он обнимал её за талию. В небе горели звёзды, холодные, равнодушные.
— Ты береги себя, — прошептала она.
— Ты тоже. И детей.
— Я справлюсь. Ты меня знаешь. За нас не волнуйся.
Он повернулся, заглянул ей в глаза.
— Шур, ты чего-то не договариваешь. Всё время. С той самой ночи, когда дед приходил. Я же вижу.
Она молчала долго. Потом тихо сказала:
— Ты прав. Не договариваю. Потому что ты бы не поверил. А теперь поздно. Просто знай: у нас есть место, куда уйти, если станет совсем страшно. Дед показал. И запасы есть. Мы выживем.
Он не стал спрашивать. Только кивнул и крепче прижал её к себе.
На следующий день принесли повестку.
— Повестки, Шура, — сказал Семён, и голос его дрогнул. — Завтра. Мне и ещё… почти всем.
— Сём, — Шура взяла его за руку. — Ты иди. Завтра иди в военкомат. Не прячься, не отказывайся. Ты мужик, ты солдат. Я справлюсь.
Он смотрел на неё и не верил.
— Шур… ты как? Там же дети, хозяйство…
— Я справлюсь, — повторила она. — Ты меня знаешь. Я крепкая. И дед рядом. И… у нас есть схрон. На всякий случай.
Он хотел спросить, но она приложила палец к его губам.
— Не спрашивай. Просто знай: мы выживем. А ты должен выжить и вернуться. Ты понял?
Он кивнул и обнял её так крепко, что у неё хрустнули кости.
А утром Семён ушёл. Вместе с другими мужиками. Шура стояла на крыльце, держа за руки Ваньку и сонную Нюшу, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока не скрылась за поворотом.
Ванька шмыгнул носом, но не заплакал. Он был мужчина. Мама сказала.
— Мам, а папка вернётся? — спросила Нюша, теребя её за подол.
— Вернётся, — пообещала Шура. — Обязательно вернётся.
Она подняла глаза к небу. Там, на востоке, занималась заря, красная, как кровь или как знамя. Она вздохнула, поправила платок и пошла в дом. Работать. Жить. Ждать.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения