Я крутила кольцо на безымянном пальце и смотрела на экран телефона. На экране — видео. Тридцать восемь секунд. Кухня, ночь, свет из коридора. Моя свекровь Зоя Павловна открывает верхний шкафчик. Достаёт мою аптечку. Вытаскивает блистер с таблетками. Убирает в карман халата. Кладёт на его место другой — из своего кармана.
Тридцать восемь секунд. Три года моей жизни.
Я пересмотрела это видео одиннадцать раз. На двенадцатый позвонила юристу.
Но чтобы объяснить, почему я не просто выгнала свекровь, а подала иск на двести тысяч — надо начать с начала.
Вам может быть интересно: «Внуков хочу, чего тянете»: свекровь говорила это каждую встречу
Мы поженились в две тысячи девятнадцатом. Мне двадцать пять, Кириллу двадцать семь. Он инженер на заводе, я — менеджер в логистической компании. Обычная пара. Свадьба скромная — тридцать человек, ресторанчик на окраине, платье из интернет-магазина.
Зоя Павловна на свадьбе сидела во главе стола и сияла. Очки в золотой оправе, причёска из салона, новое платье. Она уже тогда говорила тосты про «маленькие ножки, которые скоро затопают по дому».
Я улыбалась. Кирилл улыбался. Все улыбались.
Мы договорились — дети через три-четыре года. Когда встанем на ноги. Когда закроем ипотеку. Когда я получу повышение — меня обещали поставить на направление. Это другие деньги. Другой уровень. Мне нужно было время.
Я пила контрацептивы. «Линдинет 20» — врач подобрала, мне подходили идеально. Цикл как часы. Никаких побочек. Тысяча двести рублей за упаковку, двадцать один день приёма, семь перерыв.
Зоя Павловна знала, что я предохраняюсь. И с первого месяца начала.
– Диночка, а вы когда уже нас порадуете? – за ужином, при Кирилле.
– Когда будем готовы, Зоя Павловна.
– Часики-то тикают, деточка!
Мне было двадцать пять. Какие часики.
Кирилл молчал. Ковырял вилкой салат. Он всегда молчал, когда мать начинала.
Первые два года свекровь жила отдельно — в своей однушке через три остановки. Приезжала по выходным. Готовила борщ, который я не просила. Переставляла мои кастрюли. Вытирала пыль там, где я уже вытерла.
– Ты неправильно тряпку выжимаешь, – говорила она. – Надо крест-накрест.
Я терпела.
А в две тысячи двадцать первом у неё прорвало трубу. Залило соседей. Ремонт — дорого. И Кирилл сказал:
– Пусть мама у нас поживёт, пока ремонт.
Пока ремонт. Конечно.
Ремонт закончился через четыре месяца. Зоя Павловна осталась.
Она заняла вторую комнату. Привезла свой телевизор, свои занавески, свои тапочки с помпонами. Расставила фотографии маленького Кирилла на полке в коридоре. Повесила на холодильник магнитик «Лучшая бабушка» — хотя внуков не было.
И началось.
Каждый день — как по расписанию.
Утро. Я собираюсь на работу. Зоя Павловна уже на кухне.
– Диночка, завтрак! Я блинчики сделала!
Я не ем блинчики по утрам. Я пью кофе и ем яблоко. Она это знала. Но каждое утро — блинчики.
– Спасибо, Зоя Павловна, я не голодна.
– Вот потому и худая как велосипед. Как ты рожать собираешься с таким весом?
Читайте также: Он ушёл к молодой со словами «ты меня старишь». Через год я их встретила и еле узнала его
Весила я пятьдесят семь кило при росте сто шестьдесят восемь. Нормальный вес. Врач подтверждала каждый год.
Обед. Звонок на работу.
– Диночка, я курочку поставила. Во сколько тебя ждать?
– Зоя Павловна, я на работе до семи.
– До семи?! Какая женщина до семи на работе сидит! Ребёнка бы завела — дома бы была!
Вечер. Я возвращаюсь. На кухне — Зоя Павловна и Кирилл. Тихо разговаривают. Я захожу — замолкают.
– О чём говорили? – спрашиваю.
– Ни о чём, – Кирилл. – Мама борщ варила.
Зоя Павловна поправляла свои очки в золотой оправе и молча улыбалась. Полные руки суетливо переставляли тарелки на столе — она вечно что-то двигала, поправляла, перекладывала.
Я знала, о чём они говорили. «Часики тикают».
Через три месяца совместной жизни я заметила странное.
Мои таблетки. «Линдинет 20». Блистер лежал в аптечке на верхней полке кухонного шкафчика. Я всегда клала его одинаково — надписью вверх, в левый угол.
Однажды он лежал надписью вниз.
Я решила — сама переложила. Бывает. Утром торопишься, не замечаешь.
Через неделю — опять. Блистер сдвинут. И мне показалось, что таблетки выглядят чуть иначе. Чуть другой оттенок. Или свет на кухне такой.
Я выпила. Ничего не сказала.
Через полгода начались сбои. Цикл, который четыре года работал как часы, вдруг сломался. Задержки по три-четыре дня. Потом — на неделю раньше. Потом снова задержка.
Я пошла к врачу. Первый визит — осмотр, мазки. Всё чисто.
– Бывает, – сказала гинеколог. – Стресс, смена режима. Понаблюдаем.
Через два месяца — второй визит. Анализы на гормоны. Шесть тысяч рублей. Результаты в норме.
– Странно, – сказала врач. – Показатели хорошие. Вы таблетки не пропускаете?
– Нет. Каждый день, в одно время.
– Может, марку сменить?
Я сменила. Перешла на «Жанин». Дороже — тысяча пятьсот за пачку. Но врач рекомендовала.
Третий визит — через три месяца. Снова сбои. УЗИ — четырнадцать тысяч с дополнительными исследованиями. Всё в норме.
Четвёртый визит — расширенный гормональный профиль. Ещё одиннадцать тысяч.
Итого за полтора года — сорок семь тысяч рублей. Четыре визита. Никакой патологии. Врач разводила руками.
А Зоя Павловна разводила руками тоже — но по другому поводу.
– Наверное, бесплодная, – сказала она. Не мне. При гостях. На дне рождения Кирилла.
За столом сидели шесть человек. Кирилл, его друг Паша с женой, тётя Валя — сестра Зои, и мы с ней. Шесть человек.
– Я говорю, три года — и ничего! – Зоя Павловна поправила очки. – Молодая, а не может. Я Кирюшу в двадцать два родила. А эта — ни в какую.
Я сидела с вилкой в руке. Пальцы побелели. Кольцо впилось в безымянный палец — я его крутила так, что натёрла кожу.
– Зоя Павловна, – сказала я. Голос ровный, но внутри колотилось. – Давайте вы свои диагнозы оставите при себе.
Тишина. Тётя Валя уставилась в тарелку. Паша закашлялся. Его жена Ира рассматривала потолок.
– Дина! – Кирилл. – Зачем ты так с мамой?
– А как с мамой? Она при всех называет меня бесплодной.
– Она не это имела в виду!
Зоя Павловна уже плакала. Привычно, быстро. Слёзы по щекам, очки запотели. Тётя Валя обнимала её за плечи.
– Я же просто переживаю! – всхлипывала свекровь. – Хочу внуков понянчить, пока жива!
Вечером Кирилл сказал:
– Ты была грубой.
Я промолчала. Стояла у окна и крутила кольцо.
Грубой. Я была грубой. А его мать при шести людях объявила меня бесплодной — и это нормально.
Той ночью я не спала. Лежала и думала. Сбои цикла. Таблетки, которые не работают. Два препарата — оба перестали действовать. И блистер, который лежит не так.
Утром я достала блистер из шкафчика. Посмотрела внимательно. Упаковка «Жанин». Цвет, форма, надписи — всё как надо. Но таблетки. Я поднесла к свету. Они были чуть матовые. Обычные «Жанин» — с лёгким блеском. А эти — матовые.
Я убрала блистер в сумку. И поехала к Лене.
Лена — моя подруга со школы. Фармацевт. Работает в аптеке на Ленина, заведует отделом рецептурных препаратов. Если кто и разберётся — она.
Я положила блистер на стол в подсобке.
– Посмотри.
Лена взяла, повертела. Достала лупу. Посмотрела на таблетки, на упаковку, на штрих-код.
– Блистер настоящий, – сказала она. – А таблетки — нет.
– Что значит — нет?
– Это не «Жанин». Это поливитамин. Типа «Компливита». Кто-то вынул таблетки из блистера и вставил другие. Аккуратно — видишь, фольга подклеена.
Я смотрела на блистер. На аккуратно подклеенную фольгу. На матовые таблетки, которые я принимала каждый день. Три года.
– Дин, – Лена смотрела на меня. – Ты понимаешь, что это значит? Ты три года без контрацепции. Просто витамины пила.
Я понимала.
И я знала, кто это сделал.
Вечером я зашла в магазин электроники. Купила маленькую камеру — из тех, что ставят для наблюдения за домашними животными. Подключается к телефону, пишет при движении. Четыре тысячи рублей.
Поставила на верхнюю полку кухонного шкафа. За банку с мукой. Объектив смотрел прямо на аптечку.
Я положила новый блистер «Жанин» — настоящий, из аптеки. И стала ждать.
Ждать пришлось двое суток.
На третью ночь телефон пискнул. Уведомление: движение на кухне. Два часа четырнадцать минут ночи.
Я открыла приложение.
Кухня. Свет из коридора. Зоя Павловна в халате. Тапочки с помпонами шаркают по линолеуму. Она оглядывается — никого. Открывает верхний шкафчик. Достаёт аптечку. Вытаскивает блистер. Убирает в карман халата. Из другого кармана достаёт точно такой же блистер — но с подменёнными таблетками. Кладёт на место. Закрывает шкафчик.
Тридцать восемь секунд. Я засекла.
Свекровь вышла из кухни. Тихо. Деловито. Привычно. Не в первый раз. Даже не оглянулась — всё отработано.
Я сидела в спальне и смотрела на экран телефона. Кирилл спал рядом. Его мать только что подменила мои противозачаточные на витамины — в тридцать шестой раз. Потому что хотела внуков.
Руки тряслись. Я убрала телефон и легла. Смотрела в потолок до утра.
Утром я ничего не сказала. Пошла на работу. Отработала смену. Вечером вернулась. Зоя Павловна накрыла ужин — котлеты, пюре, салат. Сидела за столом, поправляла очки и улыбалась.
– Диночка, кушай! Я твою любимую подливку сделала!
Моя любимая подливка. Она даже не знала, какую подливку я люблю. Но говорила «твою любимую» каждый раз — про котлеты, про суп, про компот. Всё «моё любимое».
Я ела и смотрела на неё. На полные суетливые руки, которые подкладывали мне котлету. На очки, за которыми блестели добрые бабушкины глаза. На улыбку.
Этими руками она каждый месяц ковырялась в моей аптечке. За этими очками — расчёт. За улыбкой — три года вмешательства в моё тело.
После ужина я попросила Кирилла пройти в спальню.
– Сядь, – сказала я.
Он сел на кровать. Я открыла телефон. Включила видео.
Тридцать восемь секунд.
Кирилл смотрел. Потом поднял голову.
– Может, она перепутала?
Я ждала этих слов. Точно знала, что он это скажет.
– Три года, Кирилл. Три года она путала? Каждый месяц — одну и ту же ошибку? В два часа ночи?
Он молчал. Тёр переносицу. Потом сказал:
– Я поговорю с ней.
– Нет, – сказала я. – Я сама.
Но сначала я поехала к юристу. На следующий день, в обеденный перерыв.
Юриста мне посоветовала Лена — её клиентка, адвокат по гражданским делам. Маргарита Сергеевна. Строгая женщина с короткой стрижкой, кабинет на третьем этаже бизнес-центра.
Я разложила перед ней всё. Видео. Чеки на таблетки — тридцать шесть упаковок, сорок три тысячи рублей. Чеки на обследования — сорок семь тысяч. Заключения гинеколога — четыре визита, ни одной патологии.
– Ваша свекровь тайно заменяла ваши контрацептивы на витамины в течение трёх лет, – сказала Маргарита Сергеевна. – Это вмешательство в ваше репродуктивное здоровье. Есть видеодоказательство. Есть материальный ущерб. Есть моральный.
– Я хочу подать иск, – сказала я.
– За моральный ущерб?
– Да.
– Сколько?
– Двести тысяч.
Она кивнула.
– И на развод, – добавила я.
Маргарита Сергеевна записала. Не удивилась. Наверное, не первый раз.
В тот вечер я пришла домой и села на кухне. Зоя Павловна гремела кастрюлями. Кирилл был в ванной.
– Зоя Павловна, – сказала я. – Сядьте.
Она обернулась. Что-то в моём голосе её насторожило — руки замерли на крышке кастрюли.
– Что случилось, Диночка?
– Я знаю, что вы делаете с моими таблетками.
Пауза. Секунда, две, три. Она медленно сняла очки. Протёрла их полой фартука. Надела обратно.
– Какими таблетками?
Я положила телефон на стол. Экраном вверх. Нажала «воспроизвести». Тридцать восемь секунд. Ей — чуть дольше, чем мне — понадобилось, чтобы понять, что она смотрит.
Зоя Павловна побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела.
– Диночка, я могу объяснить.
– Объясните.
– Я хотела как лучше! Вам же тридцать уже было! Мне внуков хочется, пока я живая! Я же не отраву подсыпала — витамины! Полезные!
Полезные. Витамины. Как лучше.
Из ванной вышел Кирилл. Встал в дверях. Смотрел то на мать, то на меня.
– Что происходит? – спросил он.
– Твоя мать три года выбрасывала мои противозачаточные и заменяла их на витамины, – сказала я. – Тридцать шесть упаковок. Сорок три тысячи рублей. Плюс сорок семь тысяч на обследования, потому что я думала, что больна. Есть видео.
Кирилл посмотрел на мать. Она плакала. Очки запотели.
– Мам? – сказал он. – Это правда?
– Кирюша, я же для вас! Для семьи! Вам детишек надо, а она таблетки глотает!
– Я подала на развод, – сказала я. – И выставила Зое Павловне иск за моральный ущерб. Двести тысяч рублей.
Кухня замерла. Даже кастрюля перестала булькать — выкипела.
Кирилл сел на стул. Зоя Павловна схватилась за край стола.
– Дина, – сказал Кирилл. – Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Какой иск?! Это моя мать! Она старая женщина!
– Старая женщина три года распоряжалась моим телом. Тайно. По ночам. Подделывая мои лекарства. Это не забота. Это преступление.
– Дина, забери заявление. Не позорь семью!
Позорь семью. Я сжала зубы так, что заныла челюсть.
– Семья — это когда не травят тайком, Кирилл.
Зоя Павловна выла в голос. Тётя Валя, которая жила этажом ниже, уже поднималась по лестнице — услышала через перекрытие.
Я взяла сумку. Ключи. Куртку.
– Ты куда?! – Кирилл.
– К Лене, – сказала я. – Переночую у неё.
Я вышла в подъезд. Дверь за спиной не закрылась — Кирилл стоял на пороге.
– Дина! Это же мама! Ну витамины — подумаешь! Она же не яд!
Я спускалась по лестнице и не оборачивалась.
Не яд. Витамины. Подумаешь.
Три года кто-то решал за меня — беременеть мне или нет. Три года я ходила по врачам, тратила деньги, нервы, время. Три года я не понимала, что со мной не так. А со мной было всё так. Не так было с моей свекровью.
На улице моросил дождь. Я стояла у подъезда, крутила кольцо на пальце и дышала. Холодный воздух, мокрый асфальт, тишина. Впервые за пять лет — тишина без Зои Павловны.
У Лены я пила чай и молчала. Она тоже молчала. Потом сказала:
– Ты правильно делаешь.
Я не была уверена. Но обратно не хотела.
Прошло три месяца.
Развод оформили. Кирилл пришёл на заседание в мятой рубашке. Смотрел в пол. Судья спросила, есть ли возражения. Он сказал: «Нет». Тихо, как в школе у доски.
Иск к Зое Павловне — в процессе. Первое заседание через две недели. Маргарита Сергеевна говорит, что шансы есть, но суд — дело долгое. Может, снизят сумму. Может, откажут. Но прецедент важен.
Кирилл звонит раз в неделю. Каждое воскресенье, в восемь вечера. Одно и то же: «Дина, забери заявление на маму. Она болеет от нервов. Давление скачет».
Я не забираю.
Зоя Павловна через родню передаёт, что я «сломала жизнь всей семье». Тётя Валя не разговаривает со мной. Пашина жена Ира написала в мессенджере: «Я бы тоже подала, держись». Мать Лены позвонила и сказала: «Девочка, ты молодец, но суд — это уж слишком».
Родня раскололась. Как всегда — пополам.
Я живу на съёмной квартире. Однушка, десять минут пешком от работы. Тихо. Аптечка стоит на полке в ванной. Блистер лежит надписью вверх, в левом углу. Никто его не трогает.
Кольцо обручальное я сняла. Палец отвык — остался белый след. Пройдёт.
Перегнула я с иском? Или тот, кто три года тайно распоряжается твоим телом, заслуживает именно суда?
То, что обсуждают: