Кирилл сказал это спокойно. Даже наушники снял — специально, чтобы я услышала.
Мы сидели за ужином. Я готовила два часа. Котлеты по его любимому рецепту — Андрей говорил, что Кирилл их обожает. Пюре. Салат.
Всё как он любит.
И вот — «эта тётя».
Андрей замер с вилкой в руке. Посмотрел на сына. Потом на меня.
И промолчал.
***
Мы с Андреем познакомились год и два месяца назад. На дне рождения общих знакомых — банально, но так вышло.
Мне сорок два. Ему сорок пять. Оба разведены, оба устали от одиночества. Он — красивый, спокойный, с добрыми глазами. Инженер, своя квартира, машина. И сын. Четырнадцать лет.
О сыне он рассказал сразу. На первом свидании.
– У меня Кирилл. Живёт со мной. Мама ушла четыре года назад.
– Ушла?
– К другому, – он отвёл глаза. – Кирилл тяжело это пережил. Ему тогда десять было.
Я кивнула. Понятно. Травма. Привязанность. Подростковый возраст сверху.
– Он сложный, – предупредил Андрей. – Закрытый. Но хороший. Просто... ему нужно время.
Я сказала:
– Я понимаю.
И правда понимала. Или думала, что понимаю.
***
Первые восемь месяцев мы встречались отдельно. Я приезжала к Андрею, когда Кирилл был у бабушки или гулял с друзьями. Иногда мы ходили в кафе, в кино. Нормальные свидания.
С Кириллом виделась редко. Здоровались в коридоре, если я приезжала чуть раньше. Он кивал, уходил в комнату. Наушники в ушах, чёлка на глазах. Стандартный подросток.
Мне казалось — это нормально. Он же не обязан меня любить. Я чужая тётя в его доме. Пусть привыкнет.
Андрей говорил то же самое.
– Дай ему время. Он оттает.
Я давала. Восемь месяцев давала.
А потом Андрей предложил съехаться.
– Вик, я устал жить на два дома. Ты — тоже. Давай попробуем вместе?
Я согласилась.
Сдала свою квартиру. Перевезла вещи. Повесила в шкаф одежду, поставила на полку книги.
Началась совместная жизнь.
***
Первый месяц прошёл нормально. Почти.
Я старалась. Очень старалась.
Вставала раньше всех, готовила завтрак. Кирилл любит омлет с сыром — Андрей сказал. Я делала омлет с сыром. Каждое утро.
Кирилл садился за стол, ел молча. Смотрел в телефон. Наушники в ушах — даже за едой.
– Спасибо, – буркнул один раз. За весь месяц — один раз.
Но иногда мужья идут дальше обычного конфликта: Муж продал нашу общую машину, пока я была в командировке. На развод мы ещё не подали.
Я улыбнулась.
– Пожалуйста!
Он не ответил. Встал, ушёл в комнату.
Андрей пожал плечами.
– Он такой. Не принимай близко к сердцу.
Я не принимала. Пыталась не принимать.
Готовила ужины. Стирала. Убирала квартиру. Покупала продукты — тысяч пятнадцать в месяц, из своего кармана. Андрей давал деньги на общие расходы, но я добавляла, чтобы было вкуснее.
Старалась.
Полгода — старалась.
***
Второй месяц.
Кирилл по-прежнему не разговаривал. Вообще. Ни «доброе утро», ни «как дела», ни «что на ужин».
Смотрел сквозь меня. Как будто я — мебель. Стол, стул, тётя на кухне.
Однажды я попыталась заговорить.
– Кирилл, как в школе?
Он вынул один наушник. Посмотрел.
– Нормально.
– Что проходите по истории?
– Не помню.
И вставил наушник обратно.
Разговор окончен.
Андрей сказал:
– Он со всеми так. Не только с тобой.
– Со мной — особенно.
– Тебе кажется.
Мне не казалось. Я видела, как он разговаривает с отцом. Коротко, но — разговаривает. Улыбается иногда. Рассказывает что-то про школу, про друзей.
А со мной — ни слова.
Как будто меня нет.
***
Третий месяц.
Я начала замечать детали.
Когда Андрей уходил на работу, Кирилл выходил из комнаты. Садился на кухне. Ел то, что я приготовила. Молча.
Но стоило Андрею вернуться — сын тут же уходил к себе. Закрывал дверь.
Как будто избегал моментов, когда мы втроём.
Однажды я спросила Андрея:
– Ты замечаешь, что он уходит, когда ты приходишь?
– В смысле?
– Когда мы вдвоём — он на кухне. Ты пришёл — он ушёл.
Андрей нахмурился.
– Ты преувеличиваешь.
Я не преувеличивала. Но спорить не стала.
***
Четвёртый месяц.
Попробовала по-другому. Подарок.
Кирилл увлекался музыкой. Слушал что-то в наушниках постоянно, иногда бренчал на старой гитаре.
Я купила ему медиаторы. Хорошие, дорогие. Красивая упаковка.
Положила на стол в его комнате, когда он был в школе.
Вечером он вышел на кухню. Медиаторы — в руке.
– Это ты положила?
– Да, – я улыбнулась. – Понравились?
Но незнакомцы звонили не только ему: Тётя мужа раздала нашу контактную информацию 15 родственникам с просьбами о деньгах. За ме
Он посмотрел на меня. Долго. Без выражения.
– Мне не нужны.
И положил упаковку на стол.
Развернулся, ушёл.
Медиаторы так и лежали на кухне неделю. Я потом убрала. Не знала, куда деть — выбросила.
Двести рублей. Не в деньгах дело. В том, как он смотрел.
Как на чужую.
***
Я поговорила с Андреем.
– Андрей, нам нужно что-то делать.
– С чем?
– С Кириллом. Он меня игнорирует. Полностью.
– Вик, он подросток. Они все такие.
– Не все. Он со мной вообще не разговаривает. Четыре месяца. Ни одного нормального разговора.
– Он стесняется. Привыкает.
– Четыре месяца — и всё ещё привыкает?
Андрей вздохнул.
– Вика, ему сложно. Мама ушла, теперь ты появилась. Ему нужно время.
– Сколько времени? Год? Два? Десять?
– Не знаю. Но он оттает. Точно оттает.
– Может, тебе с ним поговорить? Серьёзно?
Он замялся.
– О чём?
– О том, что я — не временная. Что мы вместе. Что он должен хотя бы здороваться.
– Вик, я не могу заставить его здороваться. Это будет неискренне.
– А сейчас — искренне? Он меня ненавидит!
– Не ненавидит. Просто... не принял пока.
Я замолчала.
Что ещё говорить? Он не хотел слышать. Или — не мог.
Для него сын — главное. Я понимаю. Но я — тоже человек. И меня тоже нужно защищать.
Хотя бы иногда.
***
Пятый месяц.
Я устала.
Каждое утро — омлет с сыром. Каждый вечер — ужин. Каждые выходные — уборка, стирка, готовка.
И — тишина.
Кирилл смотрел сквозь меня. Не благодарил. Не разговаривал. Не здоровался.
За пять месяцев — может, четыре-пять раз сказал «спасибо». Можно по пальцам одной руки пересчитать.
Я пыталась разговаривать с Андреем. Каждую неделю.
– Поговори с ним.
– Поговорю.
– Когда?
– Скоро.
Не говорил. Ни разу.
Боялся, наверное. Боялся сына потерять. Боялся конфликта. Боялся, что Кирилл обидится и уйдёт к матери.
А меня — терять не боялся. Я же взрослая. Пойму. Потерплю.
***
Однажды я решила поговорить с Кириллом сама. Напрямую.
Андрей был на работе. Кирилл — дома, в комнате. Суббота.
Я постучала.
– Кирилл, можно?
Пауза. Потом:
– Заходи.
Он сидел за столом, в наушниках. Экран компьютера — какая-то игра.
– Кирилл, я хотела поговорить.
Он снял наушники. Повернулся. Смотрел молча.
– Я понимаю, что тебе сложно. Что ты меня не просил. Что я — чужая. Но я здесь уже пять месяцев. Я стараюсь. Готовлю, убираю, покупаю продукты. Не потому что должна — потому что хочу. Хочу, чтобы нам всем было хорошо.
Он молчал.
– Я не прошу, чтобы ты меня любил. Не прошу называть мамой. Просто... может, начнём с «привет» и «спасибо»? Это не сложно.
Молчание.
Потом он сказал:
– Я тебя не звал.
И надел наушники.
Разговор закончен.
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась к стене.
«Я тебя не звал».
Четыре слова. Как пощёчина.
***
Вечером рассказала Андрею.
– Он сказал: «Я тебя не звал».
Андрей вздохнул.
– Он не это имел в виду.
– А что он имел в виду?
– Ну... что он не просил тебя приходить. Это не про тебя. Это про ситуацию.
– Андрей, это про меня. Именно про меня. Он считает, что я — лишняя.
– Не считает.
– Считает. И ты это знаешь.
Он отвёл глаза.
– Вик, я поговорю с ним.
– Когда?
– Завтра.
Не поговорил. Ни завтра, ни через неделю.
***
Шестой месяц.
Я уже почти смирилась.
Готовила на автомате. Убирала на автомате. Разговаривала с Андреем — о погоде, о работе, о чём угодно, кроме Кирилла.
Потому что разговоры о Кирилле заканчивались ничем.
«Он привыкнет». «Дай время». «Он хороший, просто закрытый».
Закрытый — не то слово. Запертый. На замок. Без ключа.
И я — снаружи. Стучу, стучу — никто не открывает.
***
А потом был тот ужин.
Обычный вечер. Среда. Я готовила котлеты — по его любимому рецепту. Пюре. Салат.
Накрыла на стол. Позвала.
Сели втроём. Андрей — во главе стола. Кирилл — напротив меня. Наушники в кармане — редкость.
Ели молча. Как обычно.
И тут Кирилл поднял глаза. Посмотрел на отца.
– Папа, а когда эта тётя уедет?
Я замерла.
«Эта тётя».
Не Вика. Не даже «она». «Эта тётя».
Как про прислугу. Как про случайную гостью.
Полгода. Полгода я жила здесь. Готовила, стирала, убирала. Старалась, терпела, ждала.
И — «эта тётя».
Я посмотрела на Андрея.
Он сидел бледный. Вилка в руке застыла.
Молчал.
Смотрел на сына. На меня. Снова на сына.
И — молчал.
Секунда. Две. Три.
Ничего.
Ни «Кирилл, как ты разговариваешь?». Ни «Извинись». Ни даже «Вика — не тётя, Вика — мой близкий человек».
Молчание.
***
Я встала.
Сняла фартук — спокойно, медленно. Положила на спинку стула.
– Спасибо за ужин, – сказала я. Не знаю, кому. Себе, наверное.
Пошла в спальню. Достала чемодан. Начала складывать вещи.
Андрей пришёл через минуту.
– Вика, подожди.
– Чего ждать?
– Он не так выразился. Он не имел в виду...
– Он имел в виду именно это. И ты это знаешь.
– Я поговорю с ним.
– Поздно, Андрей.
Он стоял в дверях. Растерянный.
– Вика, не уходи. Пожалуйста.
– Я полгода ждала, что ты поговоришь с ним. Полгода терпела его молчание. Полгода старалась — и получила «эта тётя». При тебе. И ты — промолчал.
– Я растерялся.
– А я — устала.
***
Три дня.
Три дня я собирала вещи, решала вопрос с квартирой — хорошо, что не успела сдать надолго, договор был гибкий.
Три дня Андрей уговаривал остаться.
– Вика, я поговорил с ним. Он извинится.
– Через полгода? После того, как я уже уезжаю?
– Лучше поздно, чем никогда.
– Иногда «поздно» — это слишком поздно.
Кирилл за эти три дня не сказал ни слова. Ни извинения, ни прощания. Сидел в комнате, в наушниках.
Как будто ничего не произошло.
***
В последний вечер я зашла к нему.
Постучала. Он открыл.
– Я уезжаю, – сказала я. – Хотела попрощаться.
Он смотрел молча. Чёлка на глазах, лицо без выражения.
– Я не знаю, что ты против меня имеешь. Может, ты хочешь, чтобы папа и мама снова были вместе. Может, ты просто не хочешь чужих людей рядом. Это твоё право.
Он молчал.
– Но я — старалась. Полгода. Каждый день. И мне было больно, когда ты меня игнорировал. Очень больно.
Ничего.
– Я не злюсь на тебя. Ты — ребёнок. Тебе сложно. Но я не могу так жить. Не могу быть «этой тётей» в доме, где хочу быть своей.
Он отвёл глаза.
– Ладно, – сказала я. – Пока, Кирилл.
Развернулась и ушла.
Он не ответил.
***
Лена — моя подруга — сказала, что я правильно сделала.
– Вик, полгода! Полгода ты убивалась ради этого ребёнка. И что получила? «Эта тётя».
– Он подросток. Им сложно.
– Им сложно — но это не повод хамить. И Андрей хорош — промолчал! За полгода ни разу не поговорил с сыном, а потом сидит как пень!
– Он растерялся.
– Растерялся? Это твоя женщина, отец! Защити её! Скажи сыну, что так нельзя!
Я молчала. Лена была права.
Но часть меня — сомневалась.
Может, надо было остаться? Подождать ещё? Дать Кириллу время?
Может, через год он бы оттаял? Принял меня?
Не знаю.
***
Прошёл месяц.
Живу снова одна. В своей квартире, среди своих вещей.
Тихо. Спокойно. Пусто.
Андрей звонит каждую неделю. Иногда — чаще.
– Вика, я скучаю.
– Я тоже.
– Приезжай. Поговорим.
– О чём?
– Обо всём. Я был неправ. Должен был поговорить с Кириллом раньше. Должен был защитить тебя тогда, за ужином.
– Почему не защитил?
Пауза.
– Испугался. Не знал, что сказать. Кирилл — всё, что у меня есть. Я боялся его потерять.
– А меня — не боялся?
Молчание.
– Боялся. Но... меньше.
Честно, по крайней мере.
– Кирилл извинился, – сказал он. – Я с ним поговорил. Серьёзно. Он понял.
– Что понял?
– Что был неправ. Что ты — не «тётя». Что он должен уважать человека, который с нами живёт.
– И теперь он будет уважать?
Пауза.
– Не знаю, Вика. Честно — не знаю. Но он старается. Спросил, вернёшься ли ты.
– Зачем ему?
– Не знаю. Может, совесть проснулась. Может, понял, что папа грустный.
Я не ответила.
– Вика, вернись. Пожалуйста. Мы попробуем ещё раз. Я буду рядом. Я буду разговаривать с ним. Не дам тебя обижать.
– Поздно, Андрей
Я положила трубку.
***
Сижу на кухне. Пью чай.
Смотрю в окно.
За окном — ноябрь. Серо, холодно, рано темнеет.
Думаю.
Полгода. Сто восемьдесят ужинов. Тысяч девяносто на продукты — примерно. Бессчётные часы уборки, стирки, готовки.
И — «эта тётя».
Четыре слова. И молчание мужчины, которого я любила.
Может, я сдалась слишком рано? Полгода — не срок. Подростки меняются медленно. Кирилл переживал развод родителей, травму, одиночество. Ему нужно было время.
Может, если бы я осталась ещё на год — он бы привык? Принял?
Или — нет?
Может, он так и смотрел бы сквозь меня. Так и называл бы «тётей». А Андрей — так и молчал бы.
Не знаю.
***
Лена говорит — правильно ушла.
– Вик, ты не нянька. Не обязана терпеть хамство ради мужика.
– Он не хамил. Просто... не принимал.
– «Эта тётя» — не хамство?
– Он ребёнок.
– Ему четырнадцать! Не пять! В четырнадцать понимают, что говорят!
Она права. И не права одновременно.
Четырнадцать — это много. И мало. Это возраст, когда всё болит, всё раздражает, весь мир против тебя. Когда родители — враги, учителя — тираны, а новая женщина отца — угроза.
Я понимаю.
Но понимать — не значит терпеть бесконечно.
***
Моя мама сказала другое.
– Вика, может, надо было остаться? Побороться?
– Полгода боролась.
– Полгода — не борьба. Это — начало. Дети тяжело принимают новых людей. Особенно после развода.
– Он не принял меня ни на грамм. За полгода.
– Ты ждала быстрого результата. А его не бывает.
Может, она права.
А может — нет.
Может, я бы ещё десять лет ждала — и так и осталась бы «этой тётей».
***
Андрей прислал сообщение вчера.
«Кирилл хочет позвонить тебе. Можно?»
Я думала час.
Ответила:
«Пусть позвонит».
Он позвонил вечером. Голос тихий, неуверенный.
– Вика... это Кирилл.
– Привет.
Молчание.
– Папа сказал, что надо извиниться.
– Надо — или ты хочешь?
Пауза.
– Не знаю. Наверное... надо.
Честно, по крайней мере.
– За что извиняешься?
– За то, что сказал. Про тётю.
– Почему это было плохо?
Молчание.
– Потому что... ты обиделась?
– Я не обиделась, Кирилл. Мне было больно. Полгода я готовила, убирала, старалась. И услышала, что я — «эта тётя». Чужая. Временная.
– Я не хотел...
– Не хотел что?
– Не хотел, чтобы ты ушла.
Я удивилась.
– Правда?
– Папа грустный, – он сказал тихо. – Каждый день грустный. Я... не хотел этого.
Я молчала.
– Извини, – он сказал. – Правда извини.
– Хорошо, – сказала я. – Спасибо, что позвонил.
– Ты вернёшься?
Я не знала, что ответить.
– Не знаю, Кирилл. Пока — не знаю.
Он помолчал.
– Ладно.
И положил трубку.
***
Вот такая история.
Полгода — и одна фраза.
Сто восемьдесят ужинов — и «эта тётя».
Мужчина, который любил, но не защитил.
Мальчик, который не хотел новой женщины в доме.
И я — которая ушла.
***
Сейчас думаю.
Андрей зовёт обратно. Кирилл извинился. Вроде бы — всё можно начать сначала.
Но я не уверена.
Извинился — потому что понял? Или потому что папа велел?
Будет уважать — или снова начнёт игнорировать через месяц?
И Андрей — он изменится? Будет защищать? Или снова промолчит в трудный момент?
Не знаю.
Ничего не знаю.
***
Лена говорит — не возвращайся.
– Вик, один раз обожглась — хватит. Найдёшь нормального мужика, без детей.
– Мне сорок два, Лен. Мужики без детей — редкость.
– Значит, без мужика. Лучше одной, чем с человеком, который тебя не защищает.
Мама говорит — подумай.
– Вика, он звонит каждую неделю. Значит, любит. Кирилл извинился — значит, что-то понял. Может, стоит попробовать?
– А если опять так же?
– Тогда уйдёшь снова. Но хотя бы попытаешься.
Я не знаю, кто прав.
***
Сегодня утром проснулась и подумала: а чего я хочу?
Не чего правильно. Не чего ждут. Чего — хочу.
Я хочу семью. Человека рядом. Утренний кофе вдвоём, вечерние разговоры, совместные планы.
Я хочу быть нужной. Не прислугой — частью чего-то большего.
Хочу, чтобы меня любили. Не терпели — любили.
Андрей меня любит. Наверное. По-своему.
Но Кирилл — часть пакета. И если он не примет меня — ничего не будет работать.
А примет ли?
Позвонил, извинился. Но голос был неуверенный. «Папа сказал, что надо».
Это — не принятие. Это — послушание.
Разница — огромная.
***
Знаете, что меня задело больше всего?
Не «эта тётя». Это больно, но — слова подростка. Они часто говорят жёстче, чем думают.
Меня задело молчание Андрея.
Он сидел рядом. Слышал. Видел мою реакцию.
И — ничего не сказал.
Ни слова в мою защиту.
Три секунды. Три секунды тишины — и всё рухнуло.
Если бы он сказал: «Кирилл, так нельзя» — может, я бы осталась.
Если бы он встал на мою сторону — хоть раз за полгода — может, всё было бы иначе.
Но он выбрал молчание.
И я выбрала уход.
***
Может, я поторопилась. Может, надо было подождать день, неделю. Поговорить. Дать шанс.
Может, Кирилл действительно оттаял бы — через год, через два.
Может, Андрей научился бы защищать — если бы я объяснила, показала, научила.
Может.
Но я устала «может».
Полгода «может, привыкнет». «Может, оттает». «Может, станет лучше».
Не стало.
И в какой-то момент «может» превращается в «никогда».
***
Вчера Андрей прислал фотографию.
Кирилл на кухне. Стоит у плиты. Что-то готовит.
Подпись: «Учится готовить. Говорит, хочет сам сделать ужин, когда ты вернёшься».
Я смотрела на эту фотографию долго.
Мальчик с чёлкой на глазах. Наушники — нет, не в ушах. На шее висят.
Что-то помешивает в кастрюле.
Неуклюже, но — старается.
***
Не знаю.
Ничего не знаю.
***
Правильно я ушла? Или надо было остаться и бороться?
Кто-то скажет — правильно. Нечего терпеть хамство. Ребёнок или нет — уважение обязательно. И Андрей должен был защитить.
Кто-то скажет — неправильно. Подростки тяжёлые. Им нужно время, терпение, любовь. Ушла — значит, сдалась.
Как вы считаете: Правильно я ушла? Или надо было остаться?
Лучшие рассказы месяца: