– Мам, отстань.
Даже не повернулась. Лежала на кровати, наушники в ушах, экран телефона — в пятнадцати сантиметрах от лица. Я стояла в дверях её комнаты с пакетом продуктов в одной руке и сумкой с работы в другой. Десять с половиной часов — столько я провела вне дома. Офис, дорога, магазин. Ноги гудели. Спина ныла. А на кухне меня ждало то же самое, что и вчера, и позавчера, и каждый день последние восемь месяцев.
Я прошла на кухню. Восемь предметов. Я считала. Две тарелки, три кружки, вилка, ложка и сковородка с присохшими остатками яичницы. Полина позавтракала, пообедала, перекусила. И не убрала за собой ни разу.
Четыре года я тяну всё одна. С тех пор как Сергей ушёл. Полине тогда было одиннадцать — тихая девочка, рисовала в блокнотике, помогала вытирать со стола. Куда делась та девочка — не знаю. В тринадцать началось. Сначала закатывание глаз. Потом «отстань». Потом «ты мне не начальник». А потом тарелки перестали доезжать до раковины.
Я зашла к ней снова.
– Полина, я прошу. Помой за собой посуду.
– Потом.
– Ты говоришь «потом» каждый день. Потом не наступает.
Она вынула один наушник. Посмотрела на меня снизу вверх. Пятнадцать лет, но взгляд уже взрослый — тяжёлый, усталый, как будто это я ей надоела.
– Мам, я устала. Я весь день учила биологию.
Экранное время на её телефоне — я видела вчера, когда он лежал на столе — семь часов сорок минут. Биология, значит.
– Помой посуду, Полин. Восемь предметов. Пять минут.
– Ты мне не начальник!
Она вставила наушник обратно и отвернулась к стене.
Я стояла в дверях. Сжала зубы. Привычка — сжимать, когда терплю. Стоматолог уже дважды говорил, что эмаль стирается. «У вас бруксизм, вы скрипите зубами во сне». Я не во сне скриплю. Я наяву.
Но сначала врач меня разочаровал: Врач отмахнулся от моих жалоб: «В вашем возрасте всё болит». Когда анализы пришли, он звон
Двадцать пять минут. Столько ушло на то, чтобы помыть посуду, протереть стол, вынести пакет с мусором, который стоял у двери с утра. Полина должна была его вынести перед школой. Не вынесла.
Я села на табуретку на кухне. Мокрые руки. Гудящие ноги. Восемь месяцев — каждый день. Попросить — получить «отстань» — сделать самой. Попросить — «потом» — сделать самой. Попросить — «ты мне не начальник» — сделать самой.
Глаза упали на роутер. Белая коробочка на полке, мигает зелёным. Я платила за интернет — тысяча двести в месяц. Мелочь, конечно. Но без этой коробочки телефон Полины превращался в кирпич. Ни тиктока, ни ютуба, ни переписок. Мобильного интернета у неё не было — тариф без пакета данных, потому что «зачем, дома же вай-фай».
Я посмотрела на роутер и подумала: «Нет. Так нельзя. Это же ребёнок.»
Встала и пошла спать. Завтра на работу к восьми.
На следующий день я пришла домой в семь вечера. На кухне — шесть предметов. Кружка с засохшим какао, тарелка, миска из-под хлопьев, два стакана и ложка.
– Полин, посуда.
– Угу.
Через час посуда стояла на том же месте. Полина лежала в той же позе. Наушники. Экран. Стена.
Я помыла. Двадцать минут.
Так прошла неделя. Потом вторая. На третьей неделе случилось то, что сдвинуло камень.
Мне позвонил Сергей. Бывший муж. Звонил он редко — раз в месяц, когда вспоминал, что у него есть дочь. Алименты платил через раз: то пятнадцать тысяч, то ничего, то восемь. Но Полину забирал на выходные, водил в кино, покупал кроссовки за девять тысяч. Хороший папа — на выходных.
– Марин, Полинка говорит, ты из-за посуды её гнобишь.
– Я прошу помыть за собой. Это гнобление?
Но врачи, похоже, были не единственными, кто не слушал: Муж ушёл к коллеге, которая "его понимает". Через 8 месяцев она выставила его вещи
– Ну, может, ты правда слишком строгая? Ребёнку пятнадцать, у неё гормоны, переходный возраст. Все через это проходят.
– Серёж, ты живёшь один, у тебя чисто, потому что ты за собой убираешь. Или нет?
– У меня клининг раз в неделю.
– У меня нет клининга. У меня есть я. И я прихожу после работы и мою за ней каждый день.
– Может, не надо из этого трагедию?
Я положила трубку. Не от злости — от бессилия. Он жил в однушке, заказывал уборку за три тысячи в неделю, а мне рассказывал, что я «слишком строгая». Двенадцать тысяч в месяц на клининг — при этом алименты задерживал.
Вечером Полина заказала доставку. На деньги отца — он ей переводил на карту, когда настроение было. Бургер, картошка, молочный коктейль. Съела в своей комнате. Контейнеры оставила на столе. Кетчуп капнул на скатерть — белую, хлопковую, я купила её в прошлом месяце.
– Полин, убери контейнеры.
– Это же просто контейнеры! Возьми и выброси, что тебе, трудно?
Мне — трудно. Мне каждый вечер трудно. Мне трудно приходить в дом, где пятнадцатилетний человек считает меня прислугой. Мне трудно просить семь раз и получать «отстань». Мне трудно мыть чужую посуду после десяти с половиной часов работы. Мне трудно.
Но я убрала. Выбросила контейнеры. Замочила скатерть. Легла в двенадцать.
А на следующий день позвонила свекровь. Нина Васильевна. Бывшая свекровь, если точно, но она это слово не признавала.
– Марина, Полиночка говорит, ты заставляешь её работать, как прислугу. Помыть посуду, вынести мусор — что тебе, самой тяжело? Ребёнок учится, устаёт!
– Нина Васильевна, она сидит в телефоне по восемь часов в день.
– Сейчас все дети в телефонах. Это их мир. Ты просто не понимаешь.
– Я понимаю, что после работы мою за ней посуду каждый вечер.
– А ты мать! Это твоя обязанность — обеспечивать ребёнку быт! Вот Серёжа тебе и говорит — слишком строгая.
Серёжа тебе и говорит. Значит, они обсуждали. Бывший муж и его мать — вдвоём решили, что я «слишком строгая». А Полина — бедный ребёнок с гормонами.
Я не ответила. Сказала «до свидания» и нажала отбой.
На кухне стояли четыре грязные кружки. Полинины. Она пила чай четыре раза за день и каждый раз брала чистую, потому что грязную мыть — это же «трудно».
Четыре кружки. Каждый день. Двадцать восемь в неделю. Сто двенадцать в месяц. Я посчитала. Бухгалтер — считать умею.
Вечером Настя — моя подруга, мы вместе работали — написала в мессенджер: «Ты как?» Я ответила: «Устала. Восемь месяцев прошу дочь помыть тарелку. Результат — ноль». Настя прислала смайлик с обнимашками и фразу: «Отключи ей вай-фай, сразу прибежит».
Я поставила телефон на стол и посмотрела на роутер. Зелёная лампочка мигала. Спокойно, ровно, как пульс.
В среду я пришла домой и увидела на экране телефона Полины тикток. Она забыла его на кухне — лежал экраном вверх, ролик проигрывался на повторе.
Она. Моя дочь. Сидела на кровати, в наушниках, и говорила в камеру:
«Моя мать — токсик. Реально. Заставляет мыть посуду и называет это ВОСПИТАНИЕМ. Каждый день одно и то же: помой, убери, вынеси. Я ей говорю — мне пятнадцать, у меня своя жизнь. А она бесится. Типичная токсичная мать. Лайк, если у вас такая же».
Тысяча четыреста лайков. Триста двенадцать комментариев. Я пролистала. «Бедняжка!» «Мне тебя жаль!» «Токсичные родители — это ад!» «Держись, скоро восемнадцать — свалишь!»
Я стояла над этим телефоном и не могла вдохнуть. Грудь сжало — не от злости, от чего-то другого. От того, как выглядит моя жизнь в тридцатисекундном ролике. Женщина, которая просит дочь помыть тарелку — токсик. Тысяча четыреста незнакомых людей кивнули.
Потом я проверила банковское приложение Полины. Не подглядывала — карта была привязана к моему аккаунту, я её оформляла, когда Полине исполнилось четырнадцать. Переводы от Нины Васильевны. Три тысячи каждую неделю. Регулярно, как зарплата. Четыре перевода в месяц — двенадцать тысяч.
Свекровь, которая говорила мне «это твоя обязанность — обеспечивать ребёнку быт», тайком переводила Полине деньги. Не на учёбу, не на еду — Полина тратила на доставку, на подписки, на стикеры для мессенджера.
Двенадцать тысяч в месяц от бабушки. Алименты от отца — когда платит — пятнадцать. Итого Полина получала до двадцати семи тысяч в месяц. За то, что существовала. И не могла помыть за собой тарелку.
Вечером Полина сидела в комнате. Видеозвонок с подругой Лизой. Дверь была приоткрыта — как обычно, она не закрывала.
– Мамаша опять бесится, жесть, – услышала я. – Из-за какой-то тарелки целый скандал.
Я зашла.
Полина дёрнулась. Телефон полетел на кровать экраном вниз.
– Мам, ты чё подкрадываешься?!
– Я не подкрадываюсь. Дверь открыта. И я видела тикток.
– Какой тикток?
– «Моя мать — токсик». Тысяча четыреста лайков. И переводы от бабушки — три тысячи в неделю. Каждую неделю. Ты рассказываешь чужим людям, что я тебя мучаю, а сама за восемь месяцев не помыла за собой ни одной кружки.
Полина покраснела. Не от стыда — от злости.
– Это МОЯ жизнь! Мой тикток! Ты не имеешь права лезть!
– А это моя кухня. Мой дом. И мой Wi-Fi.
– Ты что, угрожаешь?
– Нет. Я констатирую.
Полина натянула одеяло на голову. Разговор был окончен. Для неё — окончен. Для меня — только начинался.
Я вышла на кухню. Час ночи. Тишина. Только роутер мигал зелёным на полке. Я села напротив и смотрела на него, как на собеседника.
Восемь месяцев я просила. Восемь месяцев получала «отстань», «потом», «ты мне не начальник». Поговорить — пробовала. Объяснить — пробовала. Попросить — сто раз. Потребовать — орала дважды, потом ненавидела себя. Наказать — а как? Телефон отобрать — «ты нарушаешь мои границы». Гулять не пустить — «ты меня контролируешь». Не дать денег — бабушка переведёт.
Но Wi-Fi — это моё. Я плачу. Я подключаю. Я могу отключить.
Шестнадцать символов. Новый пароль — шестнадцать символов. По одному за каждую вымытую тарелку.
Это было безумие. Или нет?
Утром я встала на полчаса раньше. Зашла в настройки роутера через браузер — логин и пароль были на наклейке снизу. Сменила пароль сети. Новый: Kq7#nLp2$xWm9!Rf. Шестнадцать символов. Записала на листок, сложила и убрала в карман.
На холодильник повесила лист А4. Написала маркером, крупно, печатными буквами:
«Новые правила Wi-Fi.
Пароль изменён. В нём 16 символов.
1 чисто вымытый предмет посуды = 1 символ пароля.
Предмет проверяю лично. Грязный не считается.
Правила вступают в силу сейчас.
Мама.»
Уехала на работу. Телефон положила в сумку и не доставала до обеда.
В одиннадцать утра — первое сообщение от Полины. «Мам, Wi-Fi не работает».
Через пять минут: «Мам, пароль не подходит!!!»
Через десять: «МАМ!!!»
Через двадцать: «Ты серьёзно?! Это что за бред на холодильнике?!»
Через тридцать: «Я ненавижу тебя».
Через сорок: «Ладно, какой первый символ?»
Я ответила: «Помой одну тарелку. Пришли фото. Получишь первый символ».
Тишина. Двадцать минут.
Потом — фото. Тарелка в сушилке. Мокрая, чистая.
Я отправила: «K».
Через три минуты: «Это всё?! Одна буква?!»
«Одна тарелка — один символ. Шестнадцать тарелок — полный пароль».
«ТЫ БОЛЬНАЯ!!!»
Я убрала телефон. Руки дрожали. Не от страха — от чего-то похожего на азарт. Или на отчаяние. Я сама не понимала, что делаю — воспитываю или мщу. Грань была тонкая, и я чувствовала, что стою прямо на ней.
К обеду Полина прислала ещё три фото. Кружка. Миска. Ложка.
Я отправила: «q», «7», «#».
К четырём часам — ещё два: стакан и вилка.
«n», «L».
К шести, когда я вернулась с работы, на кухне стояли шесть чистых предметов в сушилке. Раковина была пустая. Впервые за восемь месяцев.
Полина сидела в комнате. Без наушников. Без телефона — он лежал на столе тёмным экраном вверх. Она сидела и смотрела в стену.
– Ещё десять символов, – сказала она, не поворачиваясь.
– Ещё десять предметов.
– У нас столько грязной посуды нет.
– Завтра будет.
Она повернулась. Глаза красные. Не от слёз — от злости. Или от того и другого.
– Ты понимаешь, что это ненормально?
– Я восемь месяцев просила тебя помыть за собой тарелку. Каждый день. Словами. Ты отвечала «отстань». Вот тебе другой язык.
– Это шантаж!
– Это бартер. Ты хочешь интернет — я хочу чистую кухню. Всё честно.
Она отвернулась. Натянула капюшон. Но я заметила: губы дрогнули. Не от обиды — от того, что нечего возразить. Она знала, что я права. И ненавидела меня за это.
Вечером я сидела на кухне. Чистая раковина. Чистый стол. Шесть предметов в сушилке, расставленных аккуратно — Полина старалась, чтобы я не придралась. Я пила чай и чувствовала себя странно. Победа? Нет. Что-то другое. Что-то среднее между облегчением и виной.
На следующий день Полина вымыла ещё четыре предмета до моего возвращения. Прислала фото без комментариев. Я отправила четыре символа.
На третий день она получила полный пароль. Подключилась. Я думала — всё, система рухнет. Пароль есть, смысл мыть?
Но вечером я пришла — и раковина была пустая. Полина помыла за собой. Не всё — оставила сковородку. Но кружку и тарелку — помыла. Впервые сама. Без торга.
Я не сказала ничего. Просто кивнула. И поменяла пароль на новый.
«МАМ!!!»
Утром — крик из комнаты. Я стояла в коридоре, одетая, с сумкой.
– Пароль на холодильнике, Полин. Те же правила.
– Каждый день?! Ты будешь менять пароль КАЖДЫЙ ДЕНЬ?!
– Пока не начнёшь мыть за собой без напоминаний — да.
– Ты мне не начальник!
Я остановилась в дверях.
– Я тебе не начальник. Я тебе мать. И Wi-Fi — мой.
Закрыла дверь. Спустилась к машине. Села, завела мотор. Руки сжимали руль. Костяшки белые. Я сидела и думала: а что, если я правда перегнула? Что, если через десять лет Полина будет рассказывать психологу, как мать продавала ей интернет за посуду? Что, если я из «строгой» превращаюсь в «ту самую мать, из-за которой ходят к терапевту»?
Потом вспомнила восемь месяцев грязных тарелок. Тысячу четыреста лайков под тиктоком «моя мать — токсик». Фразу «ты мне не начальник» — каждый вечер, как будильник наоборот. И тронулась.
К концу первой недели система заработала. Не идеально — Полина ворчала, хлопала дверьми, один раз нарочно помыла тарелку так, что на ней осталась еда. Я не приняла. Она перемыла. Злилась, но перемыла.
На пятый день она спросила:
– А если я помою кастрюлю — дашь два символа? Кастрюля же большая.
Я чуть не рассмеялась. Торгуется. Мой ребёнок — торгуется за символы пароля. Это было нелепо, смешно и грустно одновременно. Но кастрюля была чистая.
– Хорошо, – сказала я. – Кастрюля — два символа.
Она кивнула и ушла. Деловито, как менеджер после переговоров.
Через неделю позвонил Сергей. Голос — на два тона выше обычного.
– Ты что творишь?!
– Конкретнее.
– Полина рассказала! Ты продаёшь ей пароль от Wi-Fi за посуду?! Это что, нормально?!
– Серёж, восемь месяцев я просила её помыть тарелку. Каждый день. Она отвечала «отстань». Ты сказал, что я «слишком строгая». Твоя мать сказала, что я обязана обеспечивать ей быт. Полина выложила тикток, где назвала меня токсичной матерью. Тысяча четыреста лайков. У тебя есть идея получше?
Тишина.
– Это всё равно ненормально, – сказал он. Но голос уже потерял напор. – Интернет — это необходимость. У неё уроки, домашка.
– Для уроков я даю ей ноутбук с мобильным интернетом. Ограниченный трафик — хватает на учебные сайты. Тикток и ютуб на нём не откроешь. Я продумала.
– Ты всё продумала, – повторил он. Не вопрос, не одобрение. Констатация.
– Я бухгалтер, Серёж. Считать и продумывать — моя работа.
Он положил трубку. Не попрощался.
Через час пришло голосовое от Нины Васильевны. Девять минут двенадцать секунд. Я слушала целиком, стоя на кухне перед чистой раковиной. Суть: я — «современная мать-садистка», «дрессирую ребёнка как собаку», «в наше время дети помогали сами, потому что их ЛЮБИЛИ, а не шантажировали». И ещё: «Серёжа правильно от тебя ушёл».
Серёжа ушёл к двадцатипятилетней девушке из своего спортзала. Но для Нины Васильевны это были детали.
Я удалила голосовое. Не дослушав? Нет, дослушала. Все девять минут. Каждое слово. А потом удалила — и стало легче. На полграмма, но легче.
Полина в тот вечер вымыла всё. Тарелки, кружки, сковородку. Даже протёрла стол. Я дала ей полный пароль к семи вечера.
– Спасибо, – сказала она. Буркнула, не глядя. Но сказала.
Это было первое «спасибо» за восемь месяцев.
Я не заплакала. Бухгалтеры не плачут. Бухгалтеры сводят баланс.
Прошёл месяц. Полина моет посуду. Каждый день. Молча. Пароль получает к обеду — иногда раньше, если утром всё перемоет до школы.
Хамить перестала. Не совсем — иногда прорывается, глаза по-прежнему закатывает. Но «отстань» и «ты мне не начальник» я не слышала уже три недели. Не потому что она поняла. Потому что торгуется.
«Мам, если я пропылесошу — дашь пароль сразу на два дня?»
Я думаю об этом. Может быть.
Сергей не звонит. Нина Васильевна прислала ещё два голосовых — я не слушала. Удалила не открывая.
Полина выложила новый тикток. «Мать продаёт мне Wi-Fi за посуду. Один символ — одна тарелка. Нет, я не шучу.» Четыре тысячи лайков. В комментариях — война. Половина: «Это жесть, звони на телефон доверия». Вторая: «Гениальная мать, моя бы так — я бы давно посуду мыла».
Я прочитала комментарии. Все. Сто сорок восемь штук. И не поняла, кто прав. Те, кто называет меня гениальной? Или те, кто говорит «жесть»?
На кухне чисто. Раковина пустая. На холодильнике — свежий листок с правилами. Полина нарисовала на нём смайлик. Злой, с высунутым языком. Но нарисовала.
Я перегнула? Или с подростками только так и работает?
Не пропустите: