Врач отмахнулся от моих жалоб: «В вашем возрасте всё болит». Я сдала анализы сама — и решилась на то, чего боялась всю жизнь
– Женщина, не выдумывайте. В вашем возрасте всё болит.
Он даже не поднял глаза от компьютера. Пальцы бегали по клавиатуре – что-то печатал. Может, мою карту. Может, сообщение кому-то. На столе – три стопки бумаг, чашка с остывшим кофе, фотография в рамке: он с женой и двумя детьми на море.
Я сидела напротив. Ждала. Две с половиной минуты – я считала. За стеной кто-то кашлял. В коридоре разговаривали медсёстры.
– Я не выдумываю. Сердцебиение, потливость, руки трясутся. Уже месяц. Просыпаюсь в три ночи – сердце колотится так, что в ушах стучит.
– Климакс, – он пожал плечами, не отрываясь от монитора. – Попейте пустырник. Перед сном – валериану.
Мне пятьдесят восемь. Климакс у меня десять лет назад закончился. И я это знаю точно – потому что больше тридцати лет отработала медсестрой. В хирургии. Видела разрезанные тела, переломы со смещением, гангрену. Видела, как люди умирают на столе и как их вытаскивают с того света. Меня сложно напугать. Но своё тело я знаю.
– Я бы хотела сдать анализы. На гормоны щитовидной железы. ТТГ, Т3, Т4 свободный.
Он наконец посмотрел на меня. Холодные серые глаза. Взгляд такой, будто я отнимаю его драгоценное время. На запястье – часы, дорогие. Блеснули под лампой. Tissot – я разглядела логотип. Мой муж, покойный, такие хотел когда-то. Не купил – денег не было.
– Бабушка, – он улыбнулся. Снисходительно так, как ребёнку объясняют, что Деда Мороза не существует. – Если всем пенсионеркам анализы назначать – у нас лаборатория лопнет. Квоты, понимаете? Ограниченное количество направлений в месяц. Не могу я на каждый чих кровь брать. Попейте пустырник. Через месяц – посмотрим. Следующий!
Последнее слово он крикнул в сторону двери. Громко. Я ещё сидела.
– Но я...
– Следующий!
Я встала. Колени подкосились – не от слабости, от унижения. Столько лет в медицине. Ни разу – ни разу – я так с пациентами не разговаривала. Даже когда они были пьяные, грубые, когда ругались матом и пытались ударить. Даже тогда – «пациент», а не «бабушка».
Вышла из кабинета.
В коридоре сидели ещё человек пятнадцать. Я просидела в очереди два с половиной часа. И получила слово «бабушка» и рецепт на пустырник.
Медсестра у двери смотрела в телефон. Мне захотелось сказать ей – я тоже была такой. Сидела в такой же регистратуре, носила такой же халат.
Не сказала. Пошла к выходу.
На стене висел плакат: «Ваше здоровье – наша забота». И телефон горячей линии Минздрава – крупно, красными цифрами. Я остановилась. Достала телефон. Сфотографировала.
Сама не знала зачем. Просто – сфотографировала.
Да, новая женщина часто становится врагом семье: Он ушёл к молодой со словами «ты меня старишь». Через год я их встретила и еле узнала его
***
Через три недели я пришла снова.
Симптомы не прошли. Стали хуже. Руки тряслись сильнее – утром чашку с чаем расплёскивала. Сердце колотилось так, что ночью просыпалась в поту. Простыни меняла каждый день. Похудела на четыре килограмма за три недели – а ела как обычно.
Пустырник пила исправно. Валериану тоже. Толку – ноль.
Очередь. Два часа двадцать минут. Я засекала на телефоне. Рядом сидела девушка – молодая, лет двадцать пять. Держалась за живот.
– Давно ждёте? – спросила она.
– Два часа.
Она охнула. Мне её стало жалко – видно было, что больно. Но очередь есть очередь.
Тот же кабинет. Тот же врач. Павел Сергеевич Громов – табличка на двери. Позолоченные буквы.
– Опять вы? – он даже не предложил сесть.
Я села сама. Стул холодный, жёсткий.
– Пустырник не помогает. Симптомы усилились. Тахикардия, тремор, потеря веса. Четыре килограмма за три недели.
И вот история одной женщины — наглядный пример: Бросила мужа ради "успешного бизнесмена". Через год бывший муж открыл свой бизнес. Нынешни
Я специально использовала термины. Чтобы он понял – я не просто «бабушка», которая жалуется от скуки.
Он поморщился. На лице – раздражение. Будто я – муха, которая жужжит и мешает работать.
– Вы что, медик?
– Медсестра. Хирургическое отделение.
– Тогда должны понимать, – он откинулся на спинке кресла, сложил руки на груди. – Возрастные изменения. Гормональная перестройка. Ничего страшного. Бывает.
– Климакс у меня закончился десять лет назад. Это не он.
– Откуда вы знаете? – он усмехнулся. – Вы гинеколог?
– Нет. Но своё тело знаю.
– Все так говорят, – он махнул рукой. – А потом оказывается – невроз.
– Я хочу направление к эндокринологу.
– Нет оснований.
– Основания – мои симптомы.
– Ваши симптомы, – он хмыкнул, – это ваша мнительность. Знаете, бывшие медработники – самые тяжёлые пациенты. Везде болезни видят. Начитаются интернета – и бегут с диагнозами. А я потом отписки пишу, почему не назначил анализы, которые не нужны.
Он развернулся к компьютеру. Начал печатать.
– Вот вам рецепт. Успокоительное. Посильнее. Афобазол – слышали? Современный препарат, не вызывает зависимости. Через месяц придёте. Если не пройдёт – посмотрим.
Он протянул бумажку. Я взяла. Пальцы дрожали.
– Видите? – он кивнул на мои руки. – Нервы. Я же говорю.
Я вышла. В коридоре мне стало плохо. Закружилась голова, стены поплыли. Присела на банкетку – холодная, пластиковая. Женщина рядом – полная, в цветастом платке – дала воды из бутылки.
– К Громову ходили? – спросила она.
Я кивнула. Глотнула воды.
– Мне он язву год «гастритом» называл. Год. Говорил – диета, ферменты, не есть острого. А у меня кровотечение открылось – на скорой увезли. Еле откачали.
Она посмотрела на дверь кабинета.
– Сволочь он. Простите за слово. Но сволочь.
Вечером позвонила дочь. Катя. Голос бодрый, привычный.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Голос у тебя странный. Тихий какой-то. Что случилось?
Я не хотела рассказывать. Не люблю жаловаться. Всю жизнь – сама. Муж умер пятнадцать лет назад, дочь вырастила одна, работала, тянула. Не привыкла ныть.
Но рассказала. Не знаю почему. Может, от усталости. Может, от обиды.
Катя молчала. Долго. Я слышала, как она дышит в трубку.
Потом сказала:
– Мам. Ты с таким опытом в медицине – и он тебе не верит? Если ты говоришь, что что-то не так – значит, не так. Ты своё тело знаешь лучше любого врача. Завтра едем в платную клинику.
– Катюш, это дорого...
– Мам. Хватит. Ты всю жизнь на других экономила. На себе – экономила. Теперь – хватит. Твоё здоровье важнее денег.
– У меня пенсия – двадцать три тысячи. А анализы на гормоны...
– Мам. Я заплачу.
– Нет, – я сказала. Твёрдо. – Мои анализы – мои деньги.
Она приехала утром. На своей машине – старенькой, но надёжной. Повезла в клинику на другом конце города. Ехали сорок минут по пробкам.
Клиника – чистая, светлая. На стенах – картины, на ресепшен – девушка в белом халате, улыбается.
– Здравствуйте! Чем можем помочь?
И сразу – другое ощущение. Будто я – человек. Не «бабушка». Человек.
Анализы – восемь тысяч семьсот рублей. Полный профиль: ТТГ, Т3 свободный, Т4 свободный, антитела. Катя хотела заплатить – я не дала. Вынула из кошелька купюры. Пенсия – почти вся.
– Мам...
– Мои анализы – мои деньги.
Результаты обещали через три дня.
***
Три дня я ждала.
Ходила по квартире, как маятник. Готовила – без аппетита. Смотрела телевизор – не видела. Ночью лежала, смотрела в потолок. Сердце стучало.
На второй день пошла в поликлинику – забрать выписку для платной клиники. Нужна была история болезни. В платной попросили – чтобы видеть картину целиком.
В регистратуре очередь. Сорок минут. Окошко одно, девушка работает медленно, печатает двумя пальцами.
Выписку не дали.
– Врач должен подписать, – девушка даже не подняла глаза.
– Какой врач?
– Ваш участковый. Громов.
Я замерла. Не хотела к нему. Не хотела видеть.
Но выписка нужна.
Громов принимал. Снова очередь. Час пятнадцать. Я села в углу – подальше от двери. Рядом – бабушка с палочкой, мужчина с кашлем, молодая мама с ребёнком на руках. Ребёнок хныкал.
– Долго ещё? – спросила мама.
– Час, – ответил мужчина. – Минимум.
Она вздохнула. Прижала ребёнка к груди.
Когда подошла моя очередь, в кабинете сидела пожилая женщина. Худенькая, в старом пальто. Громов говорил ей что-то, а она плакала. Тихо, в платок. Скомканный, мокрый.
Я стояла у двери. Слышала.
– ...всё у вас от нервов. Сходите к психиатру. Или к неврологу. Я терапевт, а не волшебник.
Женщина что-то ответила – тихо, не разобрать.
– Что? Громче говорите! Я не слышу!
– Спина болит... – донеслось. – Который месяц...
– Ну болит и болит. В вашем возрасте – нормально. Мазь вот выпишу. Следующий!
Он крикнул это, когда женщина ещё сидела. Она вздрогнула. Встала. Пошла к выходу – медленно, сгорбившись. Остановилась рядом со мной.
– Говорит, у меня ипохондрия, – прошептала она. – А у меня спину ломит так, что спать не могу. Просыпаюсь – кричу от боли.
Глаза у неё – красные, опухшие.
– К другому врачу сходите, – я сказала. – Не слушайте его.
Она кивнула. Ушла.
Я вошла.
Громов смотрел в монитор. На столе – та же чашка, тот же кофе. Фотография семьи – в рамке, на прежнем месте.
– Вы ещё зачем? – он поднял глаза. Узнал. На лице – гримаса. Будто лимон надкусил.
– Выписка нужна. Для другой клиники.
– Для платной, что ли? – он усмехнулся. – Ну-ну. Деньги девать некуда? Пенсию прожигаете?
Я промолчала. Стиснула зубы.
– Анализы там сдаёте? На гормоны? – он покачал головой. – Говорил же – не нужны. Но нет, все умные, все сами знают. А потом прибегают: «Доктор, объясните результаты!»
Он подписал выписку. Бросил бумагу на край стола. Не подал – бросил. Мне пришлось встать и взять. Нагнуться.
– Вот что, – он сказал, когда я была уже у двери. Громко. Специально громко – чтобы слышали в коридоре. – Зря тратитесь. Ничего у вас нет. Бабушки любят болеть – это я за пятнадцать лет работы понял. Скучно им дома. Вот и выдумывают.
Дверь была открыта. В коридоре сидели люди. Человек десять. Они слышали. Все – слышали.
Молодая девушка посмотрела на меня с жалостью. Глаза – большие, сочувственные. Мужчина в углу хмыкнул – не понять, согласен или осуждает. Старушка с палочкой покачала головой. Мама с ребёнком отвернулась.
Мне стало жарко. Щёки горели. Столько лет я работала в медицине. В хирургии. Видела кровь, смерть, страдания. Ни разу – ни разу – так с пациентами не разговаривала. Даже когда они были пьяные, грубые, невыносимые.
Вышла на улицу. Январь. Холодно. А мне – жарко. Щёки пылали.
Руки тряслись. Не от болезни – от злости. От унижения. От бессилия.
В кармане телефон. Фотография плаката с номером горячей линии.
Достала. Посмотрела на цифры.
Я не позвонила. Пока. Сначала – результаты.
***
Результаты пришли на почту.
Третий день. Катя была у меня – приехала с Машенькой, внучкой. Мы пили чай на кухне. Машенька рисовала – карандашами, которые я ей подарила на прошлой неделе. Дом, солнце, человечки. Бабуля, мама, папа. Она всегда рисует семью.
– Бабуль, смотри! Это ты! – она подняла листок.
– Красиво, – я погладила её по голове. – Молодец.
Телефон пискнул. Уведомление. Письмо от клиники.
Катя посмотрела на меня. Я – на неё.
– Пришло? – она спросила.
– Пришло.
Руки дрожали. Не от болезни – от волнения. Или от болезни тоже. Уже не понять.
Я открыла письмо. Вложение – PDF-файл. Результаты лабораторного исследования.
ТТГ – 0,01 мМЕ/л. Референсные значения: 0,4–4,0.
Т4 свободный – 48 пмоль/л. Референсные значения: 10–22.
Т3 свободный – 12,8 пмоль/л. Референсные значения: 2,5–5,8.
Я смотрела на цифры. С моим опытом – я знала, что это значит. Знала с первого взгляда.
Тиреотоксикоз. Гиперфункция щитовидной железы. Тяжёлая форма. То, что я подозревала с первого дня. То, о чём говорила Громову – четыре раза.
– Мам? – Катя смотрела на меня. – Что там? Ты побледнела.
Я показала экран.
Она не медик. Но цифры говорили сами за себя – норма и результат рядом. Даже человек без образования понимает: когда вместо 0,4–4,0 написано 0,01 – что-то сильно не так.
– Это плохо?
– Это лечится, – я сказала. Голос – ровный. Удивительно ровный. Внутри – буря, а голос – ровный. – Но если затянуть – тиреотоксический криз. Аритмия. Сердечная недостаточность. Кома. Смерть.
Машенька подняла голову от рисунка. Глаза – круглые, испуганные.
– Бабуля, ты болеешь?
Я положила телефон на стол. Присела рядом с ней. Взяла за руку.
– Бабуля выздоровеет, – я сказала. – Теперь – выздоровеет. Потому что знает, что лечить.
Катя встала. Прошлась по кухне – три шага в одну сторону, три в другую. Маленькая кухня, далеко не уйдёшь.
– Четыре раза ты к нему ходила. Четыре. – Голос у неё – тихий, но в нём что-то звенело. Как струна перед тем, как порваться. – Три месяца потеряла. Могла в больницу попасть. Или хуже.
– Катя...
– Нет, мам. Нет. Этот... этот врач. – Она остановилась. Посмотрела на меня. – Он должен ответить.
– Что ты предлагаешь?
– Жалобу. Официальную. Главврачу. В департамент здравоохранения. В Минздрав. Пусть знают, кого у себя держат. Пусть знают, как он с пациентами разговаривает. Пусть знают, что из-за него люди чуть не умирают.
Я молчала.
Я знала, как работают жалобы. Чаще всего – никак. Своих прикрывают. Пишут отписки: «проведена проверка, нарушений не выявлено». Кладут в ящик. Забывают.
Но Катя смотрела на меня. И в её глазах я видела то, чего не видела в себе последние три месяца.
Злость. Справедливую злость.
Четыре визита. Три месяца. Семь часов в очередях – если сложить. Восемь тысяч семьсот из пенсии – почти половина. И слово «бабушка» – каждый раз. При всех.
– Ладно, – я сказала. – Но сначала – лечение. Сначала – к врачу. Нормальному.
***
Эндокринолог в платной клинике – женщина моих лет. Строгая, внимательная.
– Почему так поздно? – она смотрела на результаты.
– Терапевт не давал направление.
– Три месяца?
– Три месяца.
Она покачала головой.
– С такими показателями... Вам повезло. Ещё немного – и криз. Реанимация.
Назначила лечение. Тирозол. Бета-блокаторы от тахикардии. Повторные анализы через три недели.
– И ещё, – она сказала. – Если хотите – я дам вам заключение. Официальное. Что симптомы были очевидны. Что направление на анализы должно было быть при первом обращении.
– Зачем?
– Затем, что такие врачи, как ваш терапевт, – она посмотрела мне в глаза, – калечат людей. Не физически. Хуже. Люди перестают ходить к врачам. Терпят. А потом – поздно.
Я взяла заключение.
В тот же вечер написала жалобу. Главврачу поликлиники №3. Подробную. С датами, цифрами, фамилиями.
Отправила заказным письмом.
А потом – позвонила на горячую линию Минздрава. Продиктовала всё то же самое.
Трубку положила – руки дрожали. Уже не от болезни. От того, что сделала.
Всю жизнь я работала в системе. Никогда не жаловалась. Ни на кого. Терпела. Понимала – все люди.
А теперь – не терпела.
***
Через неделю позвонили из поликлиники.
Не Громов. Секретарь главврача. Голос официальный, вежливый.
– Валентина Николаевна? Вас приглашают на беседу с главным врачом. По поводу вашего обращения. Завтра в десять. Вам удобно?
Удобно. Мне было удобно.
Я пришла.
Поликлиника – та же. Плакат на стене – тот же. «Ваше здоровье – наша забота». Телефон горячей линии – тот же.
Только теперь я знала, что номер – работает.
Кабинет главврача – на третьем этаже. Большой, светлый. На стене – дипломы, благодарности, сертификаты в рамках. «За многолетний добросовестный труд». «За вклад в развитие здравоохранения». Фотография с каким-то чиновником – рукопожатие, улыбки.
За столом – женщина лет шестидесяти. Строгий костюм, серый. Очки в тонкой оправе. Седые волосы собраны в пучок. На бейдже: «Соколова Ирина Викторовна, главный врач».
Рядом – Громов.
Он сидел тихо. Смотрел в пол. Руки – на коленях. На запястье – те же часы. Tissot. Блестят.
– Валентина Николаевна, – главврач начала. Голос – ровный, деловой. – Мы рассмотрели вашу жалобу. Провели внутреннюю проверку. Подняли вашу карту, записи приёмов, результаты анализов из платной клиники.
Я молчала. Ждала.
– Ситуация... неоднозначная, – она сняла очки, протёрла платком. – Павел Сергеевич – опытный специалист. Пятнадцать лет стажа. Но... в вашем случае... допустил ошибку. Он признаёт это.
Громов поднял голову. Посмотрел на меня. Глаза – те же, серые, холодные. Но что-то в них изменилось. Не раскаяние. Скорее – страх. Или расчёт.
– Я хочу извиниться, – он сказал. Голос глухой, как будто говорил через силу. – Я был неправ. Недооценил симптомы. Это... непрофессионально. Мне жаль.
Пауза. Длинная. Секунд десять. Может, больше.
Главврач смотрела на меня. Ждала. В её глазах – то же, что в глазах Громова. Расчёт. Они ждали, что я кивну. Скажу «принимаю». Пожму руку. Улыбнусь. Закрою вопрос.
Раньше я бы так и сделала. Промолчала бы. Кивнула бы. Ушла бы.
Но мне пятьдесят восемь. И за три месяца кое-что изменилось.
– Павел Сергеевич, – я сказала. Голос – ровный. Руки – спокойные. – Четыре визита. Три месяца. Вы ни разу не посмотрели на меня как на человека.
Он открыл рот – что-то сказать. Я подняла руку.
– Дайте закончить. Четыре раза я приходила. Сидела в очереди – два-три часа каждый раз. Говорила вам симптомы. Просила анализы. Просила направление. Вы отказывали. Каждый раз. «Бабушка». «Пенсионерка». «Бабушки любят болеть».
Я встала. Не могла сидеть. Прошлась по кабинету – два шага, развернулась.
– При пациентах – в коридоре – вы сказали, что я трачу деньги зря. Что выдумываю. Люди слышали. Смотрели на меня. Жалели.
Громов молчал. Главврач – тоже.
– Мне повезло, – я продолжила. – У меня есть дочь, которая заставила пойти в платную клинику. Есть деньги на анализы – последние из пенсии, но есть. Есть медицинское образование, чтобы понять результаты. А если бы не было? Если бы я была одна? Без денег? Без знаний?
Я остановилась. Посмотрела ему в глаза.
– Тиреотоксический криз. Аритмия. Кома. Смерть. Вот что было бы. Через месяц-два. Может, раньше.
Тишина.
Главврач кашлянула.
– Валентина Николаевна, мы понимаем ваши чувства. Павел Сергеевич раскаивается. Мы готовы принести официальные извинения. И компенсировать стоимость анализов – из личных средств доктора.
Громов кивнул. Быстро, торопливо.
– Да. Конечно. Я верну деньги. Восемь тысяч, сколько там было...
– Восемь тысяч семьсот, – я сказала. – Но дело не в деньгах.
Я посмотрела на главврача. Потом – на него.
– Ваши извинения не принимаю.
Пауза.
– Как... не принимаете? – он побледнел.
– Жалоба в Минздрав – в силе. Пусть разбираются. Пусть проверяют. Пусть смотрят, сколько ещё таких случаев.
Главврач подалась вперёд.
– Валентина Николаевна, – голос у неё изменился. Мягче стал. Увещевающий. – Может, не стоит так... радикально? Павел Сергеевич – ценный специалист. У него семья, двое детей. Это может повлиять на его карьеру, на репутацию...
– У меня тоже семья, – я сказала. – Внучка пяти лет. Машенька. Она рисовала на кухне, когда я узнала, что могла умереть. Рисовала дом, солнце, человечков. Бабулю. Которая чуть не умерла – потому что ваш «ценный специалист» считает пятидесятивосьмилетних женщин «бабушками, которые любят болеть».
Я взяла сумку. Пошла к двери.
– Подождите, – Громов встал. Голос – другой. Не тот, что в кабинете. Растерянный. Почти жалкий. – Я правда... мне жаль. Я не хотел... Поймите, у меня приём – пятнадцать минут на человека. Очередь. Давление. Я не успеваю...
Я обернулась.
– Вы не хотели – чего? Не хотели слушать? Не хотели думать? Не хотели работать? У вас пятнадцать минут – а вы мне две с половиной выделили. Я засекала.
Он молчал.
– На часы, – я посмотрела на его запястье, – время у вас было. Tissot, красивые. Дорогие. На часы – нашли время. А на меня – две с половиной минуты.
Вышла.
В коридоре – тихо. Никого. Только медсестра у окна – печатает что-то.
Я прошла мимо неё. К лестнице. Вниз.
На первом этаже стояла женщина – та самая, что плакала в его кабинете. Со спиной. Увидела меня. Узнала.
– Вы к главврачу ходили? Из-за него? – она кивнула наверх.
– Да.
– И что?
– Написала жалобу. В Минздрав.
Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:
– Правильно. Правильно сделали.
Или нет?
***
Прошло два месяца.
Лечение помогло. Тирозол – каждый день, строго по часам. Бета-блокаторы от тахикардии. Анализы каждые три недели – сначала в платной, потом по ОМС, когда эндокринолог дала направление.
Показатели в норме. ТТГ – 2,1. Т4 – 18. Как у здорового человека.
Тахикардия ушла. Сердце бьётся ровно, спокойно. Руки не трясутся. Ночью сплю – до утра, без пробуждений, без пота. Даже поправилась на два килограмма – Катя смеётся, говорит, теперь диету надо.
Машенька нарисовала мне ещё один рисунок. Бабуля – в центре. Большая, улыбающаяся. Рядом – сердечко.
«Бабуля здоровая», – написала кривыми буквами.
Громова перевели.
Узнала случайно – встретила в магазине медсестру из той поликлиники.
– Слышали? – она сказала. – Громова убрали. В другую поликлинику, на Заречной. Дыра та ещё. Говорят, выговор ему влепили. Строгий. И премии лишили за полгода.
– А жалоба?
– Из Минздрава проверка приезжала. Карты поднимали, записи смотрели. Нашли ещё случаи – похожие. Не только вы.
Она посмотрела на меня.
– Говорят, теперь он тихий на приёме. Всех слушает. Анализы назначает. А может, врут.
Мне написали три женщины. Нашли в интернете – я в комментариях на сайте Минздрава оставила свою историю. Анонимно, но с деталями. Они узнали себя.
Первая – та самая, с «гастритом». Который язвой оказался. Год Громов ей ферменты выписывал. Год. Пока кровотечение не открылось.
Вторая – гипертония. Три года он говорил «нервы, попейте успокоительное». Три года давление скакало до 180. Пока инсульт не случился. Лёгкий, но инсульт.
Третья – чуть инфаркт не пропустила. Боль в груди списывал на остеохондроз. Мазь выписывал. Массаж советовал.
Три женщины. Это только те, кто написал. Кто нашёл меня. Кто решился рассказать.
А сколько не написали? Сколько молчат? Сколько терпят?
Катя говорит – я молодец. Что не промолчала. Что довела до конца.
– Мам, одной жалобой мир не изменишь. Но ты сделала так, что другие не пострадают. Или пострадают меньше.
Муж её, Серёжа, тоже сказал – правильно. Мужик, говорит, должен отвечать за свои слова. А тут – врач. Вдвойне.
Но иногда ночью думаю.
Он извинился. Признал ошибку. Семья у него, дети. Двое. На фотографии в кабинете – смеются, счастливые. Мальчик и девочка.
Выговор. Перевод. Премии лишили. Репутация – подмочена.
Может, хватило бы извинений? Может, я слишком жёстко? Может, можно было по-другому?
А потом вспоминаю ту женщину в коридоре. Которая плакала. Которой он говорил про ипохондрию, когда у неё спина ломилась от боли.
Вспоминаю те цифры. 0,01 вместо 0,4. Сорок восемь вместо двадцати двух.
Вспоминаю слово «бабушка». При всех. В коридоре.
И думаю – нет. Не слишком.
Или слишком?
Иногда не знаю. Честно – не знаю.
Перегнула я с жалобой? Или правильно сделала, что не простила?
В центре внимания: