– Мам, а чего жрать нечего?
Игорь стоял у открытого холодильника. Внутри — полпачки масла, три яйца, засохший сыр.
Я сидела на кухне с чашкой чая. Смотрела на его спину — широкую, крепкую, как у отца.
– Не успела купить, – сказала я. – Зарплата через три дня.
– Через три дня? – он повернулся. – А что, совсем денег нет?
– Совсем.
Он хмыкнул. Закрыл холодильник. Достал телефон — новенький iPhone, чёрный, блестящий. Сто тридцать тысяч, он хвастался неделю назад.
– Ладно, закажу что-нибудь.
Заказал. Себе. Роллы за две тысячи. Ел на кухне, листая Instagram. Мне не предложил.
Я сидела напротив и думала: где я ошиблась?
Игорю двадцать шесть. Он окончил институт пять лет назад. Устроился в IT-компанию — тестировщик. Зарплата — девяносто пять тысяч. Хорошие деньги, особенно для нашего города.
Он живёт со мной. В двухкомнатной квартире, которую я получила от завода ещё при Союзе. Платит за неё — ноль. За коммуналку — ноль. За продукты — ноль.
А ест за троих.
Это не преувеличение. Я считала.
После института Игорь сказал:
– Мам, я пока поживу с тобой. Встану на ноги — сниму квартиру.
– Конечно, – ответила я. – Живи сколько нужно.
Ему был двадцать один. Первая работа, маленькая зарплата, всё впереди. Я понимала — молодому тяжело. Сама когда-то начинала.
Прошёл год. Он получил повышение. Зарплата выросла до шестидесяти тысяч.
– Игорь, может, будешь скидываться на продукты? Хотя бы тысяч пять.
– Мам, я пока коплю. На ноутбук. Потом скинусь.
Потом. Это слово я слышала часто.
Он купил ноутбук. За восемьдесят тысяч. Игровой, мощный, «для работы нужен». На продукты не скинулся.
Прошёл второй год. Третий. Четвёртый.
Я перестала просить. Бесполезно.
Но сначала помните, что дети нуждаются во внимании и в день рождения: Родители забыли про мой день рождения. Вспомнили через неделю. Даже не извинились
Каждый месяц одно и то же: я получаю зарплату — тридцать восемь тысяч, медсестра в поликлинике. Иду в магазин. Покупаю продукты.
Мясо. Курицу. Рыбу. Овощи. Фрукты. Молоко. Хлеб. Крупы. Яйца.
Игорь съедает всё за десять дней.
Не за месяц. За десять дней.
Потом приходится докупать. И ещё раз. И ещё.
Я подсчитала однажды — из любопытства. Открыла приложение банка, выгрузила траты за месяц. Продукты — тридцать две тысячи рублей. Это при моей зарплате тридцать восемь.
После вычета коммуналки — семь пятьсот — остаётся минус полторы тысячи.
Минус.
Я залезаю в подушку. Каждый месяц. Уже пять лет.
А Игорь покупает кроссовки за двадцать восемь тысяч. Потому что «старые надоели».
Мы развелись с мужем четырнадцать лет назад. Игорю было двенадцать.
Серёжа ушёл к другой. Молодой, бездетной, «понимающей». Алименты платил — ровно по минимуму, ни копейкой больше. Когда Игорю исполнилось восемнадцать — прекратил.
– Совершеннолетний, – сказал он. – Дальше сам.
Сам. Это слово я знаю хорошо.
Я поднимала Игоря одна. Работала в две смены, чтобы он ни в чём не нуждался. Оплачивала репетиторов, секции, летние лагеря. Институт — платный, сто десять тысяч в год. Четыре года — четыреста сорок тысяч. Всё я.
Думала: вырастет — будет помогать. Отблагодарит.
Вырос.
Не помогает.
На работе у меня подруга — Лена. Тоже медсестра, тоже разведённая, тоже с сыном. Только её Костя — другой.
– Он мне двадцать тысяч в месяц переводит, – рассказывала Лена. – Сам предложил. Говорит: «Мам, ты на пенсию скоро, надо копить».
– Двадцать тысяч? – я не поверила.
– Ну да. Плюс продукты иногда покупает. И на дачу отвозит по выходным.
Я слушала и думала: почему у неё так, а у меня — иначе?
– А ты просила? – спросила Лена. – Игоря своего?
– Просила. Он говорит — потом.
– И ты веришь?
Я не ответила.
Вечером пришла домой. Игорь сидел за компьютером, в наушниках. На столе — пустая коробка от пиццы. Заказал себе, пока меня не было.
– Игорь.
Он не услышал. Я подошла, тронула за плечо.
Знакомо ощущение, когда в холодильнике пусто, а денег нет: Муж выдавал мне 500 рублей в день на семью из 4 человек. Через месяц я положила перед ним
– А? Чего?
– Поговорить надо.
– Давай потом, я в рейде.
Потом. Всегда потом.
Я ушла на кухню. Открыла холодильник. Полпачки масла, три яйца, засохший сыр.
И этот разговор — тоже потом?
Я начала вести таблицу. Простую, в тетрадке.
Дата. Магазин. Сумма. Что купила. Через сколько дней кончилось.
Первая неделя марта: потратила восемь тысяч четыреста. Два килограмма свинины, курица, колбаса, сыр, молоко, хлеб, овощи. Кончилось за пять дней. Большую часть съел Игорь.
Вторая неделя: шесть тысяч семьсот. Докупила мясо, яйца, творог. Кончилось за четыре дня.
Третья неделя: девять тысяч. Кончилось за шесть дней.
К концу месяца в тетрадке — тридцать четыре тысячи двести рублей. Только на еду.
Моя зарплата — тридцать восемь.
Коммуналка — семь пятьсот.
Минус три тысячи семьсот.
А ещё лекарства. У меня давление, таблетки каждый день. Две тысячи в месяц. И проездной — тысяча шестьсот.
Я достала калькулятор. Посчитала.
Минус семь тысяч триста.
Каждый месяц — минус.
Пять лет.
Семь триста умножить на шестьдесят месяцев — четыреста тридцать восемь тысяч. Это я потратила сверх своего бюджета. На сына, который зарабатывает в два с половиной раза больше меня.
А если считать всё, что он съел за эти годы?
Двадцать две тысячи в месяц — его доля продуктов. Примерно.
Двадцать две умножить на шестьдесят — миллион триста двадцать тысяч.
Миллион триста.
Я сидела над этими цифрами и не понимала: как я это допустила?
Вечером Игорь вышел из комнаты. Потянулся, зевнул.
– Мам, есть хочу. Что на ужин?
– Сосиски с макаронами.
– Опять? Три дня подряд.
– Денег нет на другое.
Он хмыкнул.
– Ну возьми у меня. Потом отдам.
Я замерла.
– Что?
– Ну возьми, говорю. Тысячу, две. Сколько надо.
– Игорь, – я повернулась к нему, – ты хочешь, чтобы я у тебя взяла в долг?
– Ну да.
– Я — мать. У сына. В долг. Чтобы его же накормить.
Он не понял.
– А что такого?
– То, что это ты должен мне деньги. Не я тебе.
Пауза. Он смотрел на меня — непонимающе, как на сумасшедшую.
– В смысле — должен?
– В прямом. Ты живёшь здесь пять лет. За квартиру не платишь. За коммуналку — не платишь. За продукты — не платишь. Съедаешь две трети всего, что я покупаю.
– Мам, ну это же семья. Ты что?
– Семья — это когда помогают друг другу. А не когда один тянет на себе всё.
Игорь нахмурился.
– Ты о чём вообще? Я работаю. Я устаю. Прихожу домой — хочу отдохнуть. Что не так?
– То, что ты зарабатываешь девяносто пять тысяч. А я — тридцать восемь. И я тебя кормлю.
– Ну и что?
– То, что это несправедливо.
Он отмахнулся.
– Мам, не драматизируй. Я же говорю — потом скинусь. Вот премию получу…
– Пять лет «потом», Игорь. Пять.
Он ушёл в комнату. Хлопнул дверью.
Я осталась на кухне. Смотрела на сосиски в кастрюле. Думала: как объяснить очевидное человеку, который не хочет понимать?
В апреле Игорь купил PlayStation. Шестьдесят пять тысяч рублей. С играми — под сотню.
Пришёл довольный, с коробками.
– Смотри, мам! Последняя модель!
Я смотрела. Молча.
– Теперь можно нормально играть. А то на компе лагает.
– Игорь, – сказала я, – ты мог бы на эти деньги полгода за продукты платить.
Он осёкся.
– Опять ты начинаешь.
– Шестьдесят пять тысяч — это мои продукты за два месяца. Полностью.
– Мам, это мои деньги. Я их заработал.
– А я свои — нет? Почему ты на свои покупаешь игрушки, а я на свои — тебе еду?
Он закатил глаза.
– Потому что ты мать. Это нормально.
– Нормально — когда ребёнку пять лет. Тебе — двадцать шесть.
– И что? Я всё равно твой сын.
– Сын, который зарабатывает в два с половиной раза больше матери. И не даёт ей ни копейки.
Он взял коробки и ушёл в комнату.
Вечером слышала — играет, смеётся в наушниках с друзьями.
Я лежала в своей комнате и считала в уме: сто тридцать тысяч — телефон. Шестьдесят пять — приставка. Двадцать восемь — кроссовки. Это только за последние три месяца. Двести двадцать три тысячи.
Моя годовая зарплата — четыреста пятьдесят шесть.
За три месяца он потратил на себя половину моего годового заработка.
А я покупаю сосиски. Потому что на мясо не хватает.
Лена на работе слушала меня молча. Потом спросила:
– Тамар, а почему ты терпишь?
– Потому что он мой сын.
– И что?
– Как — что? Не могу же я его выгнать.
Лена посмотрела на меня долго.
– Можешь.
– Лен, это жестоко.
– Жестоко — использовать мать. А сказать взрослому человеку «плати или съезжай» — это нормально.
Я молчала.
– Слушай, – Лена взяла меня за руку, – ты ему оказываешь медвежью услугу. Он никогда не повзрослеет, пока ты его кормишь.
– Но он не справится один.
– Справится. Ему двадцать шесть. Зарплата — почти сто тысяч. Он в шоколаде. Просто привык, что мама всё сделает.
Я знала, что она права. Но легче от этого не становилось.
В мае я снова попросила.
– Игорь, давай договоримся. Ты платишь пятнадцать тысяч в месяц — на продукты и коммуналку. Остальное — моё.
Он даже не посмотрел на меня. Сидел за компьютером.
– Мам, у меня сейчас траты большие.
– Какие?
– Ну, девушке подарок надо. Маринке. На день рождения.
– Сколько?
– Не знаю ещё. Тысяч двадцать.
Двадцать тысяч девушке. Ноль — матери.
– Игорь, я не прошу двадцать. Я прошу пятнадцать.
– Мам, ну потом. Вот после Маринкиного дня рождения…
Я вышла из его комнаты. Закрыла дверь. Тихо, без хлопка.
Села на кухне. Открыла тетрадь с расходами. Перелистала страницы.
Пять лет. Шестьдесят месяцев. Миллион триста тысяч — на еду для него. Плюс коммуналка — его доля, тысяч пять в месяц. Ещё триста.
Миллион шестьсот тысяч.
За пять лет.
А он мне — ничего.
В июне случилось то, чего я боялась.
Зарплату задержали. На неделю. В поликлинике — вечные проблемы с финансированием, но раньше хотя бы вовремя платили.
К двадцатому июня у меня осталось восемьсот рублей. На карте. Всего.
Холодильник пустой — совсем. Даже масла нет.
Вечером Игорь пришёл с работы. Открыл холодильник.
– Мам, а чего жрать нечего?
Я сидела на кухне. Смотрела на него.
– Денег нет.
– Совсем?
– Восемьсот рублей.
Он хмыкнул.
– Ну закажу себе что-нибудь.
Заказал. Бургеры, картошку, колу. На тысячу двести — я видела чек на экране его телефона.
Ел на кухне. Я сидела напротив. Чай без сахара — сахар тоже кончился.
Он ни разу не спросил: «Мам, тебе взять?»
Когда доел — вытер руки салфеткой, встал.
– Ладно, я в комнату.
И ушёл.
Я сидела одна. Смотрела на пустой стол. На его грязную тарелку. На крошки от булочки.
И поняла: хватит.
На следующий день я дождалась, когда он вернётся с работы.
– Игорь, сядь. Разговор.
Он сел. Недовольный — хотел играть.
– Мам, давай быстро. У меня рейд через полчаса.
– Быстро не получится.
Я положила на стол тетрадь. Открыла на первой странице.
– Я считала. Пять лет. Каждый месяц.
Он посмотрел на цифры. Нахмурился.
– Это что?
– Мои расходы на тебя. Продукты — двадцать две тысячи в месяц, твоя доля. Коммуналка — три тысячи восемьсот, твоя доля. Итого — почти двадцать шесть тысяч. В месяц.
– И?
– За пять лет — миллион пятьсот шестьдесят тысяч рублей. Ты мне должен.
Он рассмеялся.
– Мам, ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это же смешно. Ты мать. Это твоя обязанность — кормить ребёнка.
– Ребёнка — да. Взрослого мужика с зарплатой девяносто пять тысяч — нет.
– Но я твой сын!
– И я от этого не отказываюсь. Но сын — не значит нахлебник.
Он встал. Лицо покраснело.
– Ты меня нахлебником называешь?
– А как это называется? Ты зарабатываешь больше меня. Живёшь бесплатно. Ешь бесплатно. Покупаешь себе айфоны и приставки. А мне — ни копейки. Я вчера сидела голодная, пока ты жрал бургеры.
– Ты могла попросить!
– Я пять лет прошу. Ты говоришь — потом.
Он замолчал. Стоял, сжимая кулаки.
– И что ты хочешь?
– Пятнадцать тысяч в месяц. На продукты и коммуналку. С июля.
– А если нет?
– Съезжай.
Пауза. Он смотрел на меня — неверяще, зло.
– Ты серьёзно? Выгоняешь меня?
– Даю выбор. Платишь — живёшь. Не платишь — ищи жильё.
– Мам, ты…
– Я устала, Игорь. Пять лет я тебя тяну. Мне пятьдесят четыре года. Здоровье не то. Денег не хватает. Я не могу больше.
Он схватил куртку.
– Ладно. Съеду.
– До конца недели.
– Завтра, – он хлопнул дверью.
Ушёл.
Я сидела за столом. Тетрадь с цифрами лежала передо мной. Миллион пятьсот шестьдесят тысяч. Пять лет.
Руки не дрожали. Слёз не было.
Только пустота. И облегчение.
Он съехал на следующий день. Собрал вещи — два чемодана, ноутбук, приставку. Вызвал такси.
На пороге обернулся.
– Я думал, ты мать.
– Я мать. Но не дойная корова.
Он ушёл. Такси уехало.
Квартира стала тихой. Пустой.
Я прошла по комнатам. Его комната — бардак, крошки на столе, грязные носки под кроватью. Я собрала всё, вынесла на мусорку.
Открыла холодильник. Пусто.
Но теперь — заполню для себя.
Прошло два месяца. Август две тысячи двадцать шестого.
Игорь не звонит. Не пишет. Живёт у Маринки — его девушки. Она снимает квартиру на окраине, он переехал к ней.
Мама — моя мама, бабушка Игоря — позвонила через неделю после его ухода.
– Тамара, ты с ума сошла? Выгнать родного сына!
– Я не выгнала. Я предложила платить.
– Какое платить! Это же ребёнок!
– Ему двадцать шесть, мам. Он зарабатывает больше меня.
– И что? Мать должна терпеть! Всегда!
– Я терпела пять лет.
Она бросила трубку. С тех пор не звонит.
Игорь передаёт через неё: «Мать выгнала на улицу». Не упоминает про пять лет бесплатной жизни. Не упоминает про миллион шестьсот. Только — «выгнала».
Маринка написала мне один раз. В WhatsApp, ночью.
«Тамара Сергеевна, Игорь очень переживает. Может, поговорите?»
Я ответила: «Пусть позвонит сам».
Не позвонил.
Лена на работе сказала:
– Ты молодец. Давно надо было.
– Не чувствую себя молодцом.
– Это нормально. Но ты сделала правильно.
Правильно. Не знаю.
Знаю только, что теперь денег хватает. Продукты — на одну меня — девять-десять тысяч в месяц. После зарплаты остаётся двадцать тысяч. Впервые за пять лет — остаётся.
Я купила себе новые туфли. Не дорогие — три тысячи. Но впервые за два года.
Сходила в кино. Одна. Ела попкорн и смотрела комедию.
Холодильник теперь полный. Мясо, рыба, овощи. Хватает на две недели.
Но вечерами — тихо. Пусто.
Я сижу на кухне, пью чай. Смотрю на его стул — пустой.
Думаю: надо было раньше. Когда ему был двадцать один — сказать: «Год бесплатно, потом — плати». Может, вырос бы другим. Может, понял бы.
Или не надо было вообще? Терпеть дальше? Он же сын. Единственный. Другого не будет.
Мама говорит — я плохая мать. Что выгнала ребёнка. Что буду жалеть.
Может, буду.
А может — уже нет.
Надо было терпеть дальше? Или правильно, что поставила условие?
Другие читают прямо сейчас: