– Русланчик, ты же понимаешь, что юбилей Бориса – это святое.
Тётя Зинаида говорила так, будто объясняла мне таблицу умножения. Терпеливо. С лёгким превосходством. Золотые серьги покачивались в такт каждому слову.
Восемь лет назад умер отец. И в тот же месяц я стал «мужчиной в семье». Не потому что хотел. Потому что Зинаида так решила. Отец при жизни помогал родне – это правда. Но он и зарабатывал иначе, и помогал по-другому. Тихо. Без счетов из ресторанов.
Мне тогда было тридцать. Автосервис только встал на ноги, четвёртый год работы. Кредит за оборудование. Настя – жена – беременная вторым. И тут Зинаида с Борисом выстроились в очередь к моему кошельку.
– Ты же мужчина в семье, – сказала Зинаида. – Отец бы так сделал.
Я посмотрел на неё. На красные ногти, на серьги, которые стоили как мой месячный платёж по кредиту. И кивнул.
Юбилей Бориса обошёлся в шестьдесят восемь тысяч. Ресторан «Берёзка» на двадцать человек. Из которых я знал от силы половину. Борис сидел во главе стола, принимал тосты, хлопал меня по плечу: «Спасибо, племяш!» Громко. Чтобы все слышали, кто платит.
Я сидел в углу и считал. Шестьдесят восемь тысяч – это два комплекта зимней резины для Настиной машины. Или три месяца кружков для старшего.
После юбилея я сказал Зинаиде:
– Последний раз.
Она похлопала меня по щеке. Как ребёнка.
– Конечно, Русланчик. Конечно.
Через месяц позвонил Борис. Голос жалобный, тягучий, как ириска.
– Руслан, тут такое дело. Машина сломалась. Ремонт – сорок тысяч. Ты же в сервисе работаешь, тебе это – копейки.
Сорок тысяч – копейки. Для человека, который последние три года нигде не работал. Борис «искал себя». В пятьдесят два года. Искал, видимо, между диваном и телевизором.
Знакомо, когда деньги считают только против тебя: "Ты мелочная!": свекровь обиделась, когда я посчитала, во сколько нам обходятся её «лекарс
Я отремонтировал ему машину. Бесплатно. Запчасти – за свой счёт. Двадцать три тысячи. Не сорок, но всё равно. Настя тогда посмотрела на меня долго. Ничего не сказала. Просто посмотрела.
И пошло-поехало. Два раза в месяц – минимум. Звонок от Зинаиды: внучке нужен репетитор. Звонок от Бориса: кран потёк, вызови сантехника, заплати. Звонок от двоюродной Ленки: свадьба через два месяца, банкет на пятьдесят человек, «ты же поможешь». Я помогал. Каждый раз думал – последний. И каждый раз оказывалось, что нет.
Через три года после смерти отца я завёл блокнот. Обычный, в клетку, с синей обложкой. Стал записывать. Дата, сумма, повод. Юбилей Бориса – 68 000. Ремонт машины Бориса – 23 000. Репетитор внучке Зинаиды – 8 000 в месяц, полгода, итого 48 000. Свадьба Ленки – 95 000. Крыша на даче Зинаиды – 74 000. Новый год – 42 000. Восьмое марта – 18 000.
Цифры росли. Я перелистывал страницы и складывал в столбик. К пятому году набралось шестьсот тысяч. К восьмому – подбиралось к миллиону.
Настя однажды нашла блокнот. Открыла. Полистала.
– Девятьсот двенадцать тысяч, – сказала она тихо. – Это больше, чем мы копили на первый взнос за квартиру.
Я забрал блокнот. Положил в ящик стола. Закрыл на ключ.
А потом случилась свадьба. Внучка Зинаиды, Кристина, выходила замуж. Зинаида позвонила не мне. Она позвонила в ресторан. Заказала зал на сорок человек. Выбрала меню – горячее, холодное, десертный стол, живая музыка. И продиктовала мой номер телефона.
Мне перезвонила менеджер ресторана.
– Руслан Сергеевич? Подтверждаете бронирование? Зал «Императорский», сорок персон, общая сумма – сто восемьдесят пять тысяч рублей. Предоплата пятьдесят процентов.
Я сел. Прямо на табурет в мастерской. Руки были в масле. Телефон зажат между плечом и ухом.
– Кто оставил заявку?
– Зинаида Сергеевна. Ваша тётя, как я поняла.
А вот у меня ситуация посложнее — свекровь дарит только внукам: На каждый праздник свекровь дарит подарки только своим внукам. У меня ещё дочь от первого
Сто восемьдесят пять тысяч. Она даже не спросила. Не позвонила. Не намекнула. Просто выслала счёт.
Я набрал Зинаиду.
– Ты заказала банкет на мои деньги?
– Русланчик, Кристиночка замуж выходит! Один раз в жизни! Ты же не откажешь девочке? Ты же мужчина в семье.
Опять. «Мужчина в семье». Как заклинание. Как код к сейфу.
– Я тебя не просил ничего заказывать.
– А кого мне просить? Бориса? У него копейки нет! Ты один нормально зарабатываешь. Отец бы за тебя краснел!
Пальцы сжались на телефоне. Масло потекло по корпусу.
Я заплатил. Сто восемьдесят пять тысяч. Настя неделю со мной не разговаривала. Не ругалась. Просто молчала. Готовила, убирала, укладывала детей. И молчала. Это было хуже крика.
На свадьбе Кристины меня посадили в конце стола. Рядом с дальним родственником, имя которого я не помнил. Зинаида произносила тосты. Борис хлопал в ладоши. Кристина танцевала в платье за восемьдесят тысяч. Тоже за мой счёт – Зинаида добавила его в общий счёт «мелочью».
Двести шестьдесят пять тысяч за одну свадьбу. Чужую свадьбу. Девочки, которая ни разу не позвонила мне даже на день рождения.
Я сидел, ковырял салат и думал: блокнот уже не помещается в ящик. Нужен второй.
Вечером Настя сказала:
– Ты же понимаешь, что это не закончится?
Я понимал. Но деду было восемьдесят два. Он болел. И я боялся, что если откажу – Зинаида не пустит меня к нему. Она могла. Она так уже делала с двоюродным Лёшкой, который однажды сказал «нет». Лёшку вычеркнули. Три года его не звали ни на один праздник. Деда возили к себе, а Лёшке говорили: «Дед не хочет тебя видеть». Лёшка потом узнал – дед даже не знал, что его не звали.
Я не хотел стать вторым Лёшкой. Я хотел видеть деда.
Потому и платил.
Потом был день рождения деда Василия. Восемьдесят четыре года. Ресторан не заказывали – собрались дома у Зинаиды. Она готовить не стала. Заказала еду из кейтеринга. За мой счёт, разумеется. Тридцать две тысячи.
Я привёз торт. Трёхъярусный, с восемью и четвёркой из мастики. Заказывал за неделю. Шесть тысяч.
Дед сидел в своём кресле. Трость с резной костяной ручкой стояла рядом. Он почти не ел – здоровье уже не то. Но улыбался. Тихо, краешком губ.
Зинаида поднялась с бокалом. Обвела всех взглядом. Серьги качнулись.
– За папу! За нашего главного! И спасибо Русланчику – он у нас богатенький, всё оплатил!
Она засмеялась. Борис подхватил:
– Да, племяш не жадный! Не то что некоторые. Отец бы гордился!
Борис ткнул вилкой в мою сторону. Жирный палец, масляный от курицы.
– Отец бы за тебя краснел, – добавил он, – если бы ты отказал.
Я посмотрел на деда. Дед смотрел в тарелку. Трость чуть дрогнула в его руке. Он всё слышал.
Ладони стали горячими. Спина прямая, как стержень.
Я встал. Положил салфетку на стол. Аккуратно, без спешки.
– Спасибо за вечер, – сказал я. – Я поехал.
Зинаида вытаращилась:
– Куда? Мы же ещё торт не резали!
– Режьте без меня.
– Руслан!
Я уже шёл к двери. Дед стукнул тростью об пол. Один раз. Сухо, коротко.
– Внук.
Я остановился. Обернулся.
Дед смотрел не на меня. На Зинаиду. Потом перевёл взгляд на Бориса. И сказал:
– Правильно делает.
Два слова. Тихо, с хрипотцой. Но в комнате стало как на кладбище. Зинаида открыла рот и закрыла. Борис уставился в тарелку.
Я вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо. Стоял, дышал. Руки не тряслись. Впервые за восемь лет я не чувствовал себя виноватым.
Настя ждала в машине. Увидела моё лицо.
– Что?
– Ушёл.
– Совсем?
– Не знаю.
Она взяла меня за руку. Ладонь тёплая, сухая. Мы поехали домой. Дети спали у бабушки – Настиной мамы. Дома было пусто и тихо. Я сел на кухне, открыл блокнот. Перечитал цифры. Девятьсот двенадцать тысяч. Это без последнего кейтеринга и торта. С ними – девятьсот пятьдесят.
Почти миллион. За восемь лет. Четырнадцать банкетов, одиннадцать «срочных» просьб, три ремонта, одна свадьба.
Настя села рядом. Положила подбородок мне на плечо.
– Дальше что?
Я не знал. Но одно знал точно: больше платить не буду.
Через три дня пришло сообщение в семейный чат. От Зинаиды. Длинное, на полэкрана.
«Семья, Новый год через месяц. Предлагаю собраться в ресторане «Олимп». Зал на тридцать человек. Руслан – ты ответственный за банкет. Меню прилагаю».
И ниже – список. Горячее. Холодное. Три вида салатов. Десерты. Живая музыка. Фотограф. Аренда зала.
Двести сорок тысяч рублей.
Я прочитал сообщение дважды. Потом в третий раз – медленно, по слогам.
«Руслан – ты ответственный за банкет». Не «Руслан, можешь ли ты». Не «Руслан, давай обсудим». Просто – «ты ответственный». Как приказ. Как разнарядка на заводе.
Двести сорок тысяч. Это зимний лагерь для обоих детей. Или отпуск для Насти, которая не была на море четыре года. Или ремонт подъёмника в мастерской, который барахлит с сентября.
Телефон нагрелся в руке. Я положил его экраном вниз. Встал. Налил воды из-под крана. Выпил стоя.
Настя вошла на кухню.
– Что там?
Я протянул ей телефон. Она прочитала. Подняла брови.
– Двести сорок?
– Двести сорок.
– И ты «ответственный»?
– Я ответственный.
Она поставила телефон на стол. Посмотрела мне в глаза.
– Руслан.
Одно слово. Но в нём было всё – и четыре года без моря, и подъёмник, и блокнот с цифрами.
Я кивнул.
И начал думать. Не о том, как отказать. Отказать – просто. Написать «нет» в чат и выключить телефон. Но я хотел не просто отказать. Я хотел, чтобы дошло. Не до Зинаиды – ей уже ничего не дойдёт. До остальных. До тех двадцати восьми человек из списка, которые восемь лет ели, пили и танцевали за мой счёт и ни разу не спросили: «А тебе не тяжело?»
Я позвонил в ресторан «Олимп». Спросил, сколько стоит аренда одного банкетного стула. Менеджер замолчала на пять секунд.
– Одного стула?
– Одного.
– Три тысячи пятьсот. Но обычно мы сдаём комплектами – стол и восемь стульев.
– Мне нужен один.
Пауза.
– Хорошо. Три тысячи пятьсот.
Я положил трубку. Открыл семейный чат. Написал:
«Банкет оплачу. Приезжайте тридцать первого к семи. Ресторан «Олимп».
Зинаида прислала кучу восклицательных знаков. Борис – большой палец. Двоюродные загудели: «Ура!», «Русланчик – красавец!», «Вот это по-семейному!»
Настя прочитала переписку. Посмотрела на меня странно.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Двести сорок тысяч?
– Три с половиной.
Она нахмурилась. Я объяснил. Её лицо менялось медленно – от недоумения к пониманию, от понимания к чему-то среднему между ужасом и восторгом.
– Ты спятил, – сказала она.
– Наверное.
– Они тебя убьют.
– Не убьют. Побоятся, что некому будет платить за похороны.
Настя фыркнула. Потом засмеялась. Потом закрыла лицо руками и смеялась ещё минуту.
Тридцать первого декабря я приехал в «Олимп» к шести. На час раньше остальных. Зал был пустой. Тридцать мест. Длинные столы, белые скатерти, свечи в подсвечниках. Красиво. И пусто.
Я поговорил с менеджером. Объяснил ситуацию. Она слушала с каменным лицом. Потом уточнила:
– То есть вы оплачиваете только один стул? Без стола? Без еды?
– Один стул. С подушкой. И стакан воды. Для моего деда. Ему восемьдесят четыре, он стоять не может.
– А остальные двадцать девять гостей?
– Остальные могут оплатить себе сами. Или стоять.
Менеджер моргнула. Дважды.
– Мне нужно согласовать с управляющим.
Через десять минут вышел управляющий. Мужик лет сорока пяти, в жилете.
– Я правильно понял? Один стул?
– Один стул. Три тысячи пятьсот. Вот деньги.
Он посмотрел на купюры. На меня. Снова на купюры.
– У вас тут тридцать человек заявлено.
– Верно. Двадцать девять из них – взрослые работающие люди. Они в состоянии заплатить за себя.
Управляющий пожевал губу.
– Ладно. Стул будет. Где поставить?
– В центре зала. Чтобы деду было удобно.
Стул поставили. Один. Посреди пустого зала, рядом со свечой. На нём лежала бархатная подушка бордового цвета. Рядом – стакан воды на маленьком столике.
Я сел на подоконник и стал ждать.
Без пяти семь приехала Зинаида. Первая, как всегда. В шубе, в серьгах, ногти свежие – красные, длинные. За ней – Борис. Потом двоюродные. Потом дальние.
Зинаида вошла в зал.
И остановилась.
Пустой зал. Белые скатерти. Свечи. И один стул в центре. Один.
– Это что? – Зинаида повернулась ко мне.
Я стоял у стены. Спокойно. Руки в карманах.
– Банкет, – сказал я. – Как просили. Я оплатил.
– Где столы? Где еда? Где стулья?!
– Я оплатил один стул. Для деда Василия. Ему восемьдесят четыре, он стоять не может. Остальные – пожалуйста, закажите себе сами. Меню у менеджера.
Борис вышел вперёд:
– Ты издеваешься?
– Нет. Я восемь лет оплачивал ваши праздники. Четырнадцать банкетов. Одну свадьбу. Три ремонта. Девятьсот пятьдесят тысяч рублей. – Я достал блокнот из кармана куртки. Раскрыл. – Могу зачитать по датам. Шестьдесят восемь тысяч – юбилей Бориса, две тысячи девятнадцатый. Двадцать три тысячи – ремонт машины Бориса, тот же год. Сорок восемь тысяч – репетитор для Алинки. Девяносто пять – свадьба Ленки. Двести шестьдесят пять – свадьба Кристины. Продолжать?
В зале стало тихо. Кто-то из дальних родственников попятился к выходу.
Зинаида побагровела. Серьги задрожали.
– Как ты смеешь! Ты позоришь семью! Отец бы–
– Отец бы не стал кормить тридцать человек, которые за восемь лет ни разу не позвонили спросить, как у меня дела. – Я закрыл блокнот. – Один стул, тётя Зина. Для деда. Потому что дед – единственный, кто ни разу ничего у меня не попросил.
Дверь зала открылась. Дед Василий стоял в проёме. Трость. Пиджак. Аккуратный, как всегда. Он оглядел зал. Пустые столы. Один стул. Толпу родственников, стоящих кучкой.
Потом посмотрел на меня. И я увидел, что он всё понял. Глаза – старые, выцветшие – блеснули. Он стукнул тростью об пол.
– Это мой стул? – спросил дед.
– Твой, дед.
Он кивнул. Прошёл через зал – медленно, опираясь на трость. Сел. Взял стакан воды. Отпил.
И сказал, ни на кого не глядя:
– Давно кто-то должен был это сделать.
Зинаида стояла посреди зала в шубе и без стула. Борис – рядом, с открытым ртом. Двоюродные жались к стенам. Кто-то уже набирал номер такси.
Я подошёл к деду. Присел рядом.
– Дед, поехали к нам. Настя холодец сварила. Оливье нарезала. Дети ёлку нарядили.
Дед посмотрел на меня. Потом на Зинаиду. Поднялся, опираясь на трость.
– Поехали.
Мы вышли из ресторана вдвоём. Я вёл деда под руку. На парковке Настя ждала в машине с детьми. Младший прижимал нос к стеклу и махал рукой.
Я усадил деда на переднее сиденье. Пристегнул ремень. Обошёл машину, сел за руль. Завёл мотор.
В зеркале заднего вида мелькнула шуба Зинаиды. Она стояла на крыльце ресторана и что-то кричала. Я не слышал. Окна были закрыты. Играло радио. Дед Василий положил трость на колени и закрыл глаза.
Дома пахло хвоей и холодцом. Настя накрыла стол на пятерых – мы с ней, дед, двое детей. Старший подвинул деду стул. Обычный кухонный стул с мягкой подушкой.
Дед сел. Посмотрел на ёлку. На детей. На холодец.
– Хороший Новый год, – сказал он.
Я сел напротив. Блокнот лежал в кармане куртки, в прихожей. Девятьсот пятьдесят тысяч. Почти миллион. Но сейчас я о нём не думал.
Ночью, когда дети уснули, а дед задремал в кресле под пледом, Настя села рядом на диване. Тихо, чтобы не разбудить.
– Ты видел чат?
Я достал телефон. Семейный чат разрывался. Зинаида писала огромными буквами: «ПОЗОР». Борис – «ТЫ НАМ БОЛЬШЕ НЕ СЕМЬЯ». Двоюродная Ленка – «Я в шоке». Ещё кто-то из дальних кинул голосовое, слушать не стал.
И одно сообщение от двоюродного Лёшки. Того самого, которого вычеркнули три года назад. Коротко: «Наконец-то».
Я выключил телефон. Положил экраном вниз, как привык.
Прошло два месяца. Зинаида не звонит. Борис написал в семейный чат, что я «позор семьи» и «отец бы проклял». Трое двоюродных вышли из чата. Ленка неожиданно написала мне в личку – «Руслан, прости, что так получилось, я не думала, что ты столько тратил». Я не ответил. Не потому что обиделся. Просто не знал, что сказать.
Дед звонит раз в неделю. Говорит про погоду, про рассаду, про давление. Про банкет – ни слова. Как будто ничего и не было.
А я до сих пор думаю. Блокнот лежит в ящике. Девятьсот пятьдесят тысяч. Четырнадцать праздников. Восемь лет. Один стул.
Истории, которые нельзя пропустить: