Два пакета.
Наталья Петровна вошла в прихожую с двумя подарочными пакетами. Большими, блестящими, с бантами. В одном что-то угадывалось квадратное — коробка. В другом — тоже коробка, поменьше.
Два пакета. Трое детей.
Я стояла в дверях кухни и смотрела, как свекровь раздевается. Дорогое пальто, шарф кашемировый, сапоги на каблуке. Украшения — кольца, серьги, цепочка. Всё подобрано, всё идеально.
– С Новым годом! – громко сказала она. – Где мои внуки?
Мои внуки. Не «дети». Внуки.
Катя выбежала первая — девять лет, косички, платье нарядное.
– Бабушка!
За ней — Миша. Шесть лет, в новой рубашке, которую я гладила утром.
– Бабуля!
Наталья Петровна обняла их, расцеловала. Подала пакеты.
– Это тебе, Катюша. А это — Мишеньке.
Маша стояла у стены. Четырнадцать лет, худенькая, в свитере, который сама выбрала. Смотрела на пакеты. На бабушку. На сестру с братом.
Ждала.
Наталья Петровна выпрямилась. Посмотрела на Машу — коротко, скользяще.
– А, Маша. Привет. Выросла.
И прошла в комнату.
Маша осталась стоять. Руки вдоль тела. Лицо — спокойное, привычно-спокойное. Она научилась этому лицу. За восемь лет — научилась.
Я подошла к ней.
– Маш...
– Всё нормально, мам. – Голос ровный. – Я привыкла.
Привыкла.
Моей дочери четырнадцать лет, и она привыкла быть невидимой.
Это был Новый год две тысячи двадцать шестого. Восьмой Новый год после того, как всё началось.
Начало. Новый год две тысячи восемнадцатого.
Кате было восемь месяцев. Первый её Новый год. Маше — шесть лет.
Мы сидели за столом — я, Андрей, Наталья Петровна. Дети спали в соседней комнате. Ёлка мигала огнями. Нормальный праздник, нормальная семья.
Наталья Петровна достала из сумки коробку.
– Это Катюше. Первый подарок от бабушки.
Красивая коробка. Развязала бант — внутри мобиль на кроватку. Дорогой, музыкальный, с проектором звёзд.
– Спасибо, – сказала я. – Красивый.
Посмотрела на сумку. Ждала.
Наталья Петровна убрала сумку под стол.
– А... Маше? – спросила я.
Свекровь подняла брови.
– Что — Маше?
– Подарок. Маше.
– Маша — не моя внучка.
Сказала спокойно. Как будто объясняла очевидное.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
– Она живёт с нами. Она — сестра Кати. Она — часть семьи.
– Она — дочь твоего первого мужа. У неё есть свои бабушки.
– У неё нет бабушек. Мать моего бывшего умерла. Моя мама — далеко, видит её раз в год.
Наталья Петровна пожала плечами.
– Это не моя проблема.
Андрей молчал. Смотрел в тарелку.
– Андрей, – сказала я, – скажи что-нибудь.
Он поднял глаза.
– Мам, может, купишь что-нибудь маленькое? Для Маши? Чтобы не обидно было?
– Серёженька, я не обязана. Это — чужой ребёнок.
Чужой ребёнок.
Маша спала в соседней комнате. Шесть лет. Чужая.
Я встала из-за стола.
– Куда ты? – спросил Андрей.
– Проверю детей.
Вышла. Зашла в детскую. Маша спала — раскинула руки, дышала ровно. Рядом — Катя, в кроватке.
Я стояла в темноте и думала: может, свекровь права? Может, это нормально — разделять? Свои — чужие. Кровные — не кровные.
Нет. Не нормально.
Но я промолчала. Тогда — промолчала.
Решила: буду компенсировать сама. Маше — подарок от меня. Большой, хороший. Чтобы не чувствовала разницы.
Компенсировала. Восемь лет. Каждый праздник.
Не помогло.
День рождения Кати. Апрель две тысячи двадцатого. Кате — три года. Маше — восемь.
Праздник дома. Гости — родственники Андрея, пара моих подруг. Торт, шарики, хлопушки.
Наталья Петровна приехала с подарками. Три пакета — большой, средний, маленький.
Большой — Кате. Кукла в рост ребёнка, говорящая, с коляской. Я посмотрела потом цену — восемнадцать тысяч.
Средний — Мише. Ему тогда было три месяца. Развивающий коврик, яркий, дорогой. Двенадцать тысяч.
Маленький — Маше. Открытка. Просто открытка. С надписью «С днём рождения Кати!»
– Это... не её день рождения, – сказала я тихо.
– Я знаю. Но раз уж праздник — пусть тоже что-нибудь получит.
Что-нибудь. Открытка, адресованная другому ребёнку.
Маша взяла открытку. Посмотрела на неё. Положила на стол.
– Спасибо, – сказала она. Голос — ровный.
Восемь лет. Уже научилась.
Вечером, когда гости разошлись, я услышала плач.
Маша плакала в своей комнате. Тихо, в подушку. Чтобы никто не слышал.
Я вошла. Села рядом.
– Маш...
– Почему она меня не любит? – Голос срывался. – Что я сделала?
– Ты ничего не сделала. Ты — замечательная.
– Тогда почему? Кате — кукла. Мише — коврик. Мне — открытка. Чужая открытка.
Я обняла её. Прижала к себе.
– Это не про тебя, Маш. Это про неё. Она... такая.
– Какая?
Я не знала, что ответить. Жестокая? Слепая? Несправедливая?
– Ограниченная, – сказала я. – Она не понимает.
Маша замолчала. Слёзы текли, но она уже не всхлипывала.
– Мам, а папа Андрей меня любит?
– Конечно, любит.
– Тогда почему он молчит?
Хороший вопрос. Почему он молчит?
Я говорила с Андреем в ту ночь. Долго, до трёх часов.
– Поговори с матерью. Попроси её. Ради Маши.
– Я поговорю.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Он не поговорил. Или поговорил — и ничего не изменилось. Я так и не узнала.
В тот год я начала записывать.
Блокнот — маленький, в клеточку. На каждой странице — праздник. Кому — что.
Новый год 2018: Кате — мобиль (8000), Маше — ничего.
ДР Кати 2018: Кате — платье (5000), Маше — ничего.
Новый год 2019: Кате — самокат (12000), Маше — шоколадка (200).
ДР Кати 2020: Кате — кукла (18000), Мише — коврик (12000), Маше — открытка (0).
Страница за страницей. Год за годом.
Тридцать два праздника за восемь лет. Новые года, дни рождения, Восьмое марта, Первое сентября.
Тридцать два раза — одно и то же.
Кате и Мише — дорогие подарки. Маше — ничего, или отписка: конфета, открытка, карандаш.
Я считала суммы. К восьмому году общий счёт: Кате — примерно четыреста тысяч. Мише — примерно двести тысяч. Маше — около семи тысяч. Шоколадки, открытки, канцелярия.
Разница — почти шестьсот тысяч рублей.
Но дело было не в деньгах. Дело было в глазах Маши. Каждый праздник — одни и те же глаза. Ожидание, надежда, разочарование. И маска — привычная, отработанная.
«Спасибо. Мне очень нравится».
Шоколадка за двести рублей. Ей очень нравится.
Первое сентября две тысячи двадцать четвёртого.
Кате — семь лет, первый класс. Мише — четыре, старшая группа садика. Маше — двенадцать, седьмой класс.
Наталья Петровна приехала накануне. С подарками — как всегда.
Кате — портфель. Розовый, с единорогом, ортопедическая спинка. Я посмотрела такой же в магазине — девять тысяч. Плюс пенал, набор фломастеров, тетради — ещё тысяч на пять.
Мише — рюкзак для садика. С машинками, яркий. Тысячи четыре. Плюс кроссовки новые — ещё пять.
Маше — набор карандашей. Простых, деревянных. Двенадцать штук. Я видела такие в «Фикс Прайсе» — сто пятьдесят рублей.
– Это для школы, – сказала Наталья Петровна. – Пригодятся.
Маша взяла. Улыбнулась — той самой улыбкой.
– Спасибо.
За столом были гости — сестра Андрея с мужем, их дети. Семейный праздник. Первый класс — важное событие.
Наталья Петровна сидела во главе стола. Рассказывала, как выбирала портфель для Кати, как объехала три магазина.
– А Маше? – спросила сестра Андрея. Лена её звали. Нормальная женщина, справедливая.
– Что — Маше?
– Ей тоже в школу. Седьмой класс — серьёзно.
Наталья Петровна махнула рукой.
– Маша — не моя внучка. Чужим детям не обязана.
Тишина.
Маша сидела напротив. Я видела, как побелели её пальцы на вилке.
– Она не чужая, – сказала я.
– Для меня — чужая.
Лена посмотрела на меня. Потом на Машу. Потом — на свою свекровь.
– Мама, – сказал Андрей, – может, не стоит...
– Что — не стоит? Говорить правду? Я не обязана любить чужих детей. У неё есть отец — пусть он и дарит.
Маша встала.
– Спасибо за ужин. Я пойду.
Вышла. Тихо, аккуратно. Не хлопнув дверью.
Двенадцать лет. Она уходила молча — как взрослая. Потому что научилась.
Я встала следом.
– Мы уезжаем.
– Что? – Андрей поднялся. – Куда?
– Домой. Забираю детей.
– Ира, не надо...
– Надо. Хватит.
Я собрала вещи. Одела Катю и Мишу. Они не понимали — почему уезжаем, почему мама сердится, почему бабушка смотрит волком.
– Мы ещё не ели торт! – Катя чуть не плакала.
– Поедим дома.
В машине Маша сидела молча. Смотрела в окно. Не плакала — уже не плакала.
– Маш, прости, – сказала я.
– За что?
– За неё. За всё это.
– Ты не виновата, мам.
Виновата. Восемь лет терпела — виновата.
Наталья Петровна обиделась. Не звонила две недели. Потом — позвонила Андрею, «простила» нас. К Новому году всё как будто забылось.
Как будто.
Маша не забыла. Я видела — не забыла.
В ноябре Катя подошла ко мне.
– Мам, можно секрет?
– Можно.
– Я отдаю Маше половину. От бабушкиных подарков. Только не говори никому.
Я посмотрела на неё.
– Как — отдаёшь?
– Ну, если бабушка дарит мне что-то... конфеты там, или деньги... я половину — Маше. Потому что это нечестно.
Девять лет. Моей младшей девять лет — и она понимает. А взрослой женщине, шестидесяти четырёх лет — не объяснить.
– Катюш, – сказала я, – ты — самая лучшая.
– Я просто сестра, – ответила она. – Это нормально.
Нормально. Для неё — нормально. Для Натальи Петровны — нет.
Новый год две тысячи двадцать шестого.
Праздник у свекрови. Традиция — каждый год. Большой дом, ёлка до потолка, стол на двадцать человек. Родственники, друзья семьи, соседи.
Мы приехали днём тридцать первого. Разместились в гостевой комнате — я, Андрей, дети.
Наталья Петровна встретила нас на пороге. Обняла Катю и Мишу. Кивнула Маше. Мне — холодно улыбнулась.
– С наступающим.
После Первого сентября мы почти не общались. Андрей ездил к ней один, я оставалась дома. Так было проще.
Но Новый год — традиция. Не приехать — скандал.
Вечером — застолье. Двадцать человек за столом. Курант ы, шампанское, салюты в окне.
А потом — подарки.
Наталья Петровна встала из-за стола. Принесла из комнаты мешок — красный, бархатный, как у Деда Мороза.
– Подарки для внуков!
Катя подбежала первая.
– Катюше, – Наталья Петровна достала коробку, – от бабушки.
Катя открыла. Айфон. Последняя модель. Розовый чехол.
– Ой! – Катя подпрыгнула. – Мама, смотри!
Я посмотрела. Айфон. Я проверила потом — восемьдесят пять тысяч.
– Мишеньке, – вторая коробка, – от бабушки.
Миша открыл. Планшет. Детский, но хороший. С чехлом в виде машинки. Сорок тысяч — я знала, сама такой смотрела, не купила — дорого.
Миша обнял бабушку.
– Спасибо!
Наталья Петровна повернулась к столу.
– Всё, мешок пустой!
Пустой.
Маша сидела на своём месте. Руки — на коленях. Лицо — спокойное. Маска.
– А Маша? – спросила Лена. Сестра Андрея. Та самая, справедливая.
Наталья Петровна посмотрела на Машу.
– А, да. Сейчас.
Ушла в комнату. Вернулась.
В руках — коробка конфет. Маленькая, картонная. Я такие видела в «Пятёрочке» — триста пятьдесят рублей.
– Держи, – протянула Маше. – Ты уже большая для игрушек. Конфеты — самое то.
Маша взяла коробку.
– Спасибо.
Двадцать человек за столом. Двадцать пар глаз.
Айфон — восемьдесят пять тысяч.
Планшет — сорок тысяч.
Конфеты — триста пятьдесят рублей.
Ты уже большая.
Что-то внутри меня щёлкнуло. Тот звук, когда ломается последнее.
Я встала.
– Катя, Миша, – голос был ровный, удивительно ровный, – положите подарки обратно в пакет.
Катя посмотрела на меня.
– Что?
– Положите подарки в пакет. Сейчас.
Андрей дёрнулся.
– Ира, что ты делаешь?
Я не ответила.
– Мама, я не хочу отдавать айфон! – Катя прижала коробку к груди.
– Положи.
Что-то в моём голосе заставило её послушаться. Она положила коробку на стол. Миша — следом, испуганный, непонимающий.
Я взяла обе коробки. Положила обратно в красный мешок. Протянула свекрови.
– Заберите.
Наталья Петровна смотрела на меня.
– Ты с ума сошла?
– Нет. Впервые за восемь лет — в своём уме.
– Это подарки детям!
– Это подарки двоим детям. А у меня — трое.
Тишина. Двадцать человек смотрели на нас.
Я достала телефон. Открыла заметки — тот самый список, который вела восемь лет.
– Катя, иди сюда.
Она подошла. Испуганная, с красными глазами.
– Смотри. Это — список подарков от бабушки. За восемь лет.
Я пролистала.
– Новый год восемнадцатого. Тебе — мобиль за восемь тысяч. Маше — ничего. Твой первый день рождения. Тебе — платье за пять тысяч. Маше — ничего. Новый год девятнадцатого. Тебе — самокат за двенадцать тысяч. Маше — шоколадка за двести рублей.
– Прекрати! – Наталья Петровна шагнула ко мне.
– Нет. Не прекращу. Восемь лет я молчала. Хватит.
Я продолжала листать.
– Двадцатый год. Тебе — кукла за восемнадцать тысяч. Маше — открытка, адресованная тебе. Двадцать первый. Тебе — велосипед за тридцать тысяч. Маше — раскраска за сто пятьдесят.
Катя слушала. Глаза — огромные.
– Я не знала... – прошептала она.
– Теперь знаешь.
Я повернулась к свекрови.
– Тридцать два праздника за восемь лет. Кате и Мише — на шестьсот тысяч подарков. Маше — на семь. Шоколадки, открытки, карандаши. И каждый раз — «она не моя внучка». «Чужим детям не обязана». «У неё есть свой отец».
Наталья Петровна стояла красная.
– Это моё право — дарить кому хочу!
– Ваше право. Но и моё право — не принимать.
Я взяла мешок с подарками. Положила на стол перед ней.
– Или всем троим — или никому. Это мои дети. Все трое. Если для вас Маша — чужая, то и мы все — чужие.
Повернулась к детям.
– Собираемся.
Катя заплакала.
– Но айфон!..
– Мы купим тебе телефон. Вместе, семьёй. А не подачку, из-за которой твоя сестра плачет каждый праздник.
Маша стояла у стены. Смотрела на меня. Глаза — мокрые.
– Мам, не надо... – прошептала она. – Я привыкла...
– Вот поэтому и надо. Потому что ты — привыкла.
Я одела Мишу. Он плакал — не понимал, что происходит. Катя собирала вещи, всхлипывая.
Андрей подошёл ко мне.
– Ира, может, не так...
– Так. Именно так. Или ты едешь с нами — или остаёшься.
Он посмотрел на мать. На меня. На детей.
– Еду.
Мы вышли. Сели в машину. Уехали.
В зеркале заднего вида — дом свекрови. Огни, ёлка, праздник.
Мы ехали молча. Катя всхлипывала на заднем сиденье. Миша уснул, не дождавшись дома. Маша смотрела в окно.
Андрей вёл машину. Молчал.
На полпути Маша сказала:
– Мам.
– Да?
– Спасибо.
Тихо, почти шёпотом.
И я поняла — правильно. Всё правильно.
Даже если Катя плачет. Даже если Андрей молчит. Даже если завтра свекровь скажет всем, что я сумасшедшая.
Правильно.
Прошёл месяц.
Наталья Петровна не звонит. Ни мне, ни детям. Андрей ездит к ней по воскресеньям — один. Возвращается молча, уходит в комнату. Смотрит в телефон. Не разговаривает.
Катя спрашивает:
– Мама, а бабушка нас больше не любит?
– Любит, Катюш. Просто... обиделась.
– На тебя?
– На меня.
– Но ты же правду сказала.
Правду. Да. Только правда иногда — больнее лжи.
Миша просит айфон.
– Как бабушка обещала! Она же подарила!
– Мы купим тебе планшет, Миш. Попозже. Накопим.
Он не понимает. Шесть лет — слишком мало, чтобы понять.
Андрей говорит:
– Ты разрушила семью.
– Какую семью? Ту, где моя дочь — чужая?
Он молчит.
– Андрей, твоя мать восемь лет показывала Маше, что она — ничто. Тридцать два праздника. Тридцать два раза моя дочь смотрела, как её обходят, как её не замечают, как ей дают объедки вместо подарков. И ты молчал. Всегда молчал.
– Я говорил с ней...
– Не говорил. Или говорил — и не добился. Какая разница?
Он уходит в комнату. Опять.
Может, разведёмся. Может — нет. Не знаю.
Но Маша...
Маша впервые за восемь лет не плакала после праздника.
Впервые — с того первого Нового года, когда ей было шесть — не ушла в комнату рыдать в подушку.
Сидела на кухне, пила чай. Улыбалась — настоящей улыбкой, не маской.
– Мам, – сказала она, – а можно я на стену повешу твоё фото?
– Какое?
– Где ты стоишь с мешком. Там, у бабушки. Лена скинула.
Я засмеялась.
– Повесь.
Она повесила. На стену над кроватью. Я — с красным мешком в руках, волосы растрёпаны, глаза горят.
«Мама-защитница» — написала Маша снизу.
Катя приходит к ней. Приносит свои карманные деньги.
– Держи. Это твоё.
– Почему моё?
– Потому что бабушка тебе должна. За восемь лет.
Катя считала. Сама. Девять лет — а считает, сколько должна бабушка сестре.
Маша обнимает её.
– Мелкая, ты лучшая.
– Это нормально, – отвечает Катя. – Я же сестра.
Нормально.
Для них — нормально. Для шестидесятичетырёхлетней женщины — нет.
Свекровь передаёт через Андрея: я — тиран. Я — разлучница. Я настроила детей против неё.
Может, так и есть.
А может — я просто перестала делать вид, что всё нормально.
Восемь лет моя старшая смотрела, как её обходят. Тридцать два праздника. Тридцать два раза — ей меньше, хуже, ничего.
Я терпела — ради семьи. Ради мужа. Ради «хороших отношений».
А потом не стерпела. Лишила младших подарков от бабушки.
Катя плакала. Миша не понял. Андрей молчит.
Но Маша — улыбается. Впервые за восемь лет — улыбается после праздника.
Это стоило того? Не знаю.
Перегнула? Или наконец защитила своего ребёнка?